предыдущая главасодержаниеследующая глава

VIII

Рыбалка
Рыбалка

В январе 1906 года маршрут лекционного турне, наконец, привел Джека в Нью-Йорк, где его встретил ирландец по происхождению и идеалист по убеждениям доктор Александр Ирвин, красивый мужчина, священник церкви пилигримов и глава нью-хейвенских социалистов. В Нью-Йорк доктор Ирвин приехал для того, чтобы убедить Джека выступить с лекцией в йелском университете. Джек согласился, что такой случай пропустить нельзя: уж очень заманчива возможность угостить йелских студентов - а их три тысячи - доброй порцией социализма. Ближайшим поездом доктор Ирвин вернулся в Нью-Хейвен и предложил Йелскому дискуссионному клубу взять на себя организацию лекции. Члены клуба с опаской согласились представить Джека Лондона аудитории на другой день - при условии, что его выступление будет умеренным с начала до конца.

Окрыленный доктор Ирвин в тот же вечер побывал у художника-социалиста Дельфанта, и тот приготовил десять афиш, на которых был изображен красавец Джек в своем закрытом свитере, под ним - громада красного пламени и по ней - тема лекции: "Революция". Перед самым рассветом Дельфант с доктором Ирвином обошли университетскую территорию, наклеивая афиши на стволы деревьев. Проснувшись и увидев броские объявления, Йелский университет был поражен ужасом. Один из членов ученого совета немедленно вызвал председателя дискуссионного клуба и заявил, что лекция должна быть отменена, в противном случае он добьется запрещения использовать для лекции зал Вулси Холл. В йелском университете никто не будет проповедовать революцию! Члены клуба совсем уж было подчинились, но доктор Ирвин настоял, чтобы они переговорили с преподавателями помоложе - быть может, удастся заручиться их поддержкой и одолеть реакционеров. Первым оказался Вильям Лион Фелпс. Когда председатель клуба изложил ему суть дела, профессор спросил: "А разве Йелский университет - монастырь?"

Упрек был высказан так метко и вместе с тем так мягко, что заставил оппозицию умолкнуть. В восемь часов вечера три тысячи студентов и триста преподавателей - почти весь университет в полном составе - заполнили Вулси Холл до отказа. Джек вышел на сцену. Его тепло приняли и стали внимательно слушать. Он говорил, что семь миллионов людей со всех стран земного шара "до конца отдают свои силы борьбе за победоносное наступление изобилия в мире, за полное низвержение существующего строя. Они называют себя товарищами, эти люди, плечом к плечу стоящие под знаменем революции. Вот она, необъятная мощь человечества; вот она, власть и сила. Великая страсть движет революционерами, они свято чтят интересы человечества, но не питают особого почтения к господству мертвечины". Целый час вскрывал он экономическим скальпелем язвы капиталистической системы и закончил вызовом: "Власть класса капиталистов потерпела крах, следовательно, надлежит вырвать из его рук бразды правления. Семь миллионов представителей рабочего класса заявляют, что приложат все силы к тому, чтобы привлечь к себе остальную массу рабочих и забрать власть в свои руки. Революция происходит здесь, сейчас. Попробуйте остановите ее!"

У слушателей, как. выразился доктор Ирвин, "от его слов глаза на лоб полезли". Среди студентов не нашлось и двух десятков таких, которые бы согласились хоть с одним его словом, и все-таки, когда он кончил, разразилась овация, йелский университет благородно отказался принять деньги за пользование Холлом, и весь сбор - по двадцать пять центов с души - нежданно-негаданно хлынул в кассу местной нью-хейвенской социалистической организации.

После лекции Джек и доктор Ирвин с десятком отборнейших университетских ораторов направились в ресторанчик Оулд Мори посидеть за кружкой пива и основательно побеседовать. Здесь Джек сражался один против всех; во время ожесточенного и сумбурного спора он пытался доказать, что в основе частной собственности либо кража, либо насилие; и свидетели в один голос утверждают, что он не сдал своих позиций, хотя ему и не удалось снискать себе единомышленников. В четыре часа утра, когда доктор Ирвин подводил его к своему дому, они увидели, что Джека дожидается группа рабочих - поблагодарить за лекцию. А в восемь в дверь позвонил рыжий и нескладный репортер йелских "Новостей", жаждущий лично взять интервью у Джека Лондона: оно помогло бы ему улучшить свое положение в газете. Звали репортера Синклер Льюис.

После двухнедельной поездки с лекциями Джек к 19 января поспешил обратно в Нью-Йорк, чтобы выступить с докладом "О надвигающемся кризисе" на первом открытом заседании Студенческого социалистического общества, избравшего его своим президентом. Одни говорят, что количество людей, набившихся в Гранд Сентрал Палас, составило четыре тысячи; другие - десять, но одно несомненно: здесь присутствовал каждый социалист с атлантического побережья, которому посчастливилось наскрести денег на билет до Нью-Йорка. Несмотря на название организации, устроившей доклад, среди тысяч рабочих в зале не набралось бы, вероятно, и сотни университетских студентов. Поезд, которым Джек возвращался на север после прочитанной во Флориде лекции, запаздывал. Но публика не скучала: перед нею выступил Элтон Синклер - организующая сила и мозг Студенческого социалистического общества; у него вот-вот должна была выйти книга о чикагских бойнях под заглавием "Джунгли". Он гоцорил рабочим, что в их силах помочь установлению экономической демократии в Америке. В десять часов появился Джек с развевающимися волосами, в черном шевиотовом костюме, белой фланелевой рубашке с белым галстуком, в стоптанных лакированных ботинках - и вся эта масса людей, вскочив с мест, устроила ему самый восторженный прием, какой только запомнил он в жизни. Колоссом для них был Юджин В. Дебс, но их боевым вождем, их молодым пророком был Джек Лондон. Элтон Синклер рассказывает, что Джеку никак не удавалось выбрать секунду затишья, чтобы его услышали; размахивая красными флажками, собравшиеся бурно приветствовали его добрых пять минут. Когда оратор предсказал, что к 2000 году капиталистическое общество будет низвержено, аудиторию охватил исступленный восторг - неважно, что ни один из них не увидит воочию День Страшного Суда!

Джек пробыл в Нью-Йорке неделю. Этот город всегда действовал на него странным образом: физически возбуждал, а психически угнетал. Он говорил доктору Ирвину, что всякий раз, попадая в Нью-Йорк, испытывает желание перерезать себе глотку. На другой день после лекции, устроенной Студенческим социалистическим обществом, он встретился за завтраком € Элтоном Синклером, чтобы вместе обсудить план работы общества. Синклер, горячий сторонник запрещения спиртных напитков, вспоминает, что Джек успел выпить еще до их встречи; воспаленные глаза его беспокойно блестели; он и за завтраком лил не переставая. Еще до приезда в Нью-Йорк Джек написал о "Джунглях" хвалебную рецензию, которая и открыла этому "разгребателю грязи"* и его классическому произведению путь к славе.

* ("Разгребатели грязи" - группа литераторов, выступивших в начале XX века с резкими разоблачениями пороков американского общества.)

3 февраля, на лекции в городе Сан-Пол, Джек заболел. От простуды вокруг рта у него высыпали болячки; отменив оставшиеся лекции, он вернулся в Глен-Эллен и снял у компаньонов - Нинетты Эймс и Эдварда Пэйна - часть Уэйк Робина; там-то и зародился у него план такого приключения, перед которым меркнут все другие похождения его бурной жизни.

Еще прошлым летом, загорая на бережку в Глен-Эллен, он, бывало, читал отдыхающим отрывки из книги капитана Джошуа Слокама "Один под парусами вокруг света". Судно капитана Слокама было длиною тридцать семь футов; Джек шутя заметил, что не побоится поплыть вокруг света на посудинке футов, скажем, сорок в длину. Теперь он опять в Уэйк Робине. Города, толпы людей, низкая лесть - всем этим он сыт по горло? Он отдавал себе ясный отчет в том, что служит мишенью для нападок с многих сторон и по многим причинам, что из-за поспешности и прочих обстоятельств вторичной женитьбы к нему относятся враждебно.

И вот он опять начал поговаривать о кругосветном плавании. Он уже давно задумал именно такую экспедицию на Южные моря, это было одно из самых заветных его желаний, навеянное романтическими повестями Стивенсона и Мельвиля. Его поддержала Чармиан - область приключений была ее стихией, - поддержали Нинетта Эймс и Эдвард Пэйн в надежде, что капитаном будет Роско Эймс.

"Нужно было выстроить дом на ранчо, насадить фруктовый сад и виноградник, устроить кое-где живую изгородь, был и еще целый ряд дел. Думали отправиться лет эдак через пять. Но потом все сильнее стал разбирать соблазн. Отчего бы не поехать сразу? Пусть сад, виноградник и изгороди подрастают, пока нас нет. В конце концов моложе я уже не стану". Как всегда легко уступающий порыву, быстрый на решения, не рассчитывающий, во что это обойдется, он твердо задумал, подобно Слокаму, проплыть вокруг Земли на маленьком суденышке.

Десять дней спустя после возвращения в Уэйк Робин он направил письмо редакторам шести ведущих восточных журналов, уговаривая их стать пайщиками и субсидировать его затею. "Судно будет иметь сорок пять футов в длину. Можно и покороче, но тогда в него не втиснешь ванны. Отплытие в октябре. Первый порт назначения - Гавайи, оттуда по южным водам Тихого океана двинемся к Самоа, побываем у берегов Новой Зеландии, Австралии и Новой Гвинеи, затем, минуя Филиппины, направимся к Японии. А там Корея и Китай, потом - Индия, Красное море, Средиземное, Черное; потом через Атлантический океан к Нью-Йорку, затем вокруг мыса Горн в Сан-Франциско. Я зайду на зиму в Санкт-Петербург, и не исключена возможность, что поднимусь от Черного моря вверх по Дунаю до Вены. Побываю в верховьях Нила и Сены. Отчего бы мне не подойти к Парижу, став на якорь вблизи Латинского квартала, носом к Собору Парижской богоматери, а кормой - к Моргу? Спешить я не собираюсь; путешествие, по моим подсчетам, займет не менее семи лет".

На заливе Сан-Франциско за сходную цену можно бы выбрать надежное мореходное судно, но Джек отверг эту мысль: он не пойдет в плаванье ни на чьем корабле, кроме своего собственного. В Сан-Франциско не было недостатка в корабельных архитекторах, и это были знатоки своего дела; но для Джека годился лишь такой корабль, чей облик возник бы в его собственной голове. Имелись на заливе и искусные кораблестроители и верфи, но он будет хозяином только на том судне, которое построит сам.

Он решил спроектировать корабль, который явится отклонением от традиций кораблестроения - разве весь рисунок его жизненного пути не был неизменным отклонением от нормы? Ему запала в голову идея построить "кеч", нечто среднее между яликом и шхуной, но сохраняющий достоинства обоих. В то же время он откровенно признавался, что не только не ходил на кече, но и в глаза его не видел, так что все это пока еще теория, не больше. Он погрузился в тонкости кораблестроения, размышляя над такими проблемами, как, скажем, что будет лучше: двух-, трех- или четырехтактный двигатель, каким зажиганием воспользоваться - искрой или разрывом; каков брашпиль самой совершенной конструкции и чем натягивать такелаж - талрепами или натяжными замками. Новое он схватывал быстро, и всегда - самую суть; так и сейчас: за несколько недель он многому научился в области современного кораблестроения.

В былые и лучшие свои дни Роско Эймс хаживал по бухте Сан-Франциско на небольших судах. Сей опыт послужил основанием для того чтобы Джек за шестьдесят долларов в месяц взял его на работу, поручив отвезти проекты в Сан-Франциско и взять на себя руководство сооружением "Снарка". ("Снарком" Джек решил назвать яхту по имени фантастического животного из "Охоты на снарка".) Такая постановка дела устраивала всех заинтересованных лиц как нельзя лучше, а сварливому стареющему Роско в первый раз за долгие годы предоставляла заработок. Журнал "Космополит" предложил присвоить судну свое название. Пусть журнал возьмет на себя расходы по сооружению корабля, ответил Джек, и тогда он согласен не только назвать яхту "Космополитен мэгэзин", но и собирать по дороге подписку. Он подсчитал, что постройка "Снарка" обойдется в семь тысяч долларов, и, исходя из этого, дал указание Роско: "Не жалейте денег. Пусть все на "Снарке" будет самым лучшим. О внешней отделке заботиться не нужно - сойдет и сосна. Деньги вложите в конструкцию. Смотрите, чтоб "Снарк" был выносливым и крепким, как ни одно судно. На это денег не жалейте. Я буду писать и заработаю сколько надо".

Отослав Роско с чертежами и открытой чековой книжкой, Джек обратился к следующему серьезному замыслу. Вот уже четыре месяца, как он не занимался творческой работой. Среди множества книг, выписанных им по каталогу из Англии, была "История Эба" Стенли Ватерлоо, одна из первых попыток воссоздать в литературе жизнь тех времен, когда человек был скорее животным, чем человеком. Книга стоила Ватерлоо десяти лет труда - научного и литературного, в результате она получилась ученой, но скучноватой. Джек увидел в ней механизм, при помощи которого можно вдохнуть жизнь в дарвиновскую теорию эволюции. Он использует эту возможность. В тот же день он набросал общий план, во многом опираясь на книгу Ватерлоо, а наутро сел писать. Вещь была названа "До Адама" - пример того, с каким талантом он подбирал названия для своих произведений. Прибегнув к простому приему - современному мальчику ночью снится, что он живет в доисторические времена, - автор очень выразительно сопоставляет оба периода. Написано это так тепло и безыскусно, что читатель верит - да, именно так и жил человек после того, как был сделан исторический шаг вперед, от обезьяны. "Повесть будет самая что ни на есть первобытная!" - радовался Джек.

Задуманная в черные дни, когда организованные силы религии боролись с теорией эволюции, объявив ее враньем, состряпанным святотатцами по наущению дьявола, до того, как успехи подлинно научного исследования пробили основательную брешь в каменной стене догматики, повесть "До Адама" явилась смелой попыткой популяризовать Дарвина и Уоллеса, сделать их труд доступным для широких масс, чтобы люди могли лучше понять свое прошлое. Рассказчиком Джек был непревзойденным, и эта книга о первобытных людях не уступает по увлекательности любому его рассказу об Аляске. "До Адама" нельзя отнести к разряду литературных произведений высшего класса: сказалась безудержная поспешность, с которой она вылилась на бумагу; но читать ее - истинное наслаждение и немалая польза, особенно для молодежи, едва начинающей оперяться.

Роско закупил материалы, набрал рабочих, снял помещение в кораблестроительном доке и сообщил Джеку, что закладка киля произойдет утром 18 апреля 1906 года. Накануне Джек не умолкая говорил о предстоящем плавании, вспоминая, что "мальчиком читал книгу Мельвиля "Тайпи" и часами мечтал над ее страницами. В эти-то часы я и решил, что непременно, во что бы то ни стало тоже поплыву на Тайпи, как только подрасту и наберусь сил". Задолго до рассвета Джек проснулся оттого, что пол под кроватью ходил ходуном. Не иначе, это он сам заворочался от волнения, увидев во сне долину Тайпи. Дождавшись зари, он оседлал своего Уошо Бана, подъехал к вершине горы Сонома и увидел, что Сан-Франциско объят пламенем. Во весь опор он прискакал назад в Уэйк Робин, помчался на поезде в Окленд, оттуда на пароме - в Сан-Франциско, где пустил в ход фотоаппарат и мгновенно передал по телеграфу корреспонденцию для "Кольерса".

Среди многочисленных больших трагедий, вызванных землетрясением и пожаром в Сан-Франциско, была и одна маленькая: закладка яхты "Снарк" не состоялась. Сгорели материалы, за которые было уже уплачено; негде было взять рабочих; железоделательный завод был разрушен, выписанное из Нью-Йорка оснащение нельзя было доставить в город. О том, чтобы приступить к работам в ближайшие недели, нечего было и думать. Оставив Роско на месте, с тем чтобы как можно скорее скова наладить постройку "Снарка", Джек вернулся в Глен-Эллен и принялся за рассказы. Он написал лучшие свои рассказы: "Любовь к жизни"*, "Путь белого человека", "Сказание о Кише", "Неожиданное", "Трус", "Негор"; у него появилось подозрение, что сооружение "Снарка" обойдется дороже, чем он рассчитывал вначале.

* (Рассказ "Любовь к жизни" был написан значительно раньше и опубликован в 1905 году.)

В июне закладка, наконец, состоялась, а Джек, наконец, нащупал основную идею романа, давно уже занимавшего его мысли, - романа, посвященного экономической жизни человеческого общества. "Начал социалистический роман и ушел в него с головой! Назвать его собираюсь "Железная пята". Ничего себе заголовочек? Куда тебе, бедняга капиталист, жалкий, маленький! Эх, и наведет же когда-нибудь класс пролетариев порядок в доме!" Могучее воображение, всего два месяца назад отыскавшее способ отбросить повествование "а десятки тысяч лет в прошлое, ныне создает новый прием - как перенести "Железную пяту" на семьсот лет в будущее: найден манускрипт Эрнеста Эвергарда, спрятанный после того, как Олигархия потопила в крови Второе Восстание народа. Вот что писал в предисловии к "Железной пяте" Анатоль Франс, назвавший Джека американским Карлом Марксом: "Джеку Лондону свойствен именно тот талант, которому доступны явления, скрытые от взоров простых смертных; талант, наделенный особым даром предвидеть будущее".

"Железной пятой" Джек еще раз доказал, что идеи могут волновать сильнее, чем фабула, что они-то и движут миром. Он был в долгу у своих учителей и теперь возвращал им то, чем был обязан: в "Морском волке" и "До Адама" - Спенсеру, Дарвину. Гексли; в "Железной пяте" - Карлу Марксу, популяризуя его учение в форме драматического произведения, делая социалистические и революционные идеи понятными широким массам. Карл Маркс остался бы доволен "Железной пятой".

Работая над этой книгой, Джек обратился к тем обширным каталогам и картотекам, которые усердно -составлял в продолжение нескольких лет. Оттуда он извлек достаточно фактического материала, чтобы роман прозвучал как один из жесточайших обвинительных актов, когда-либо предъявленных капитализму. Американцы считали экономику предметом сухим, скучным и нудным; более того - любое обсуждение принципов, лежащих в основе частной собственности и системы распределения благ, находилось под таким же строгим запретом, как и дискуссии, посвященные эволюции. Промышленники и банкиры вершили дела по праву, которое до республиканской революции было известно под названием Священного Права Королей. "Будьте благодарны, - говорили они рабочим,- за то, что по мудрости и добросердечию нашему вы обеспечены работой и хлебом". Церковь была лишь прислужницей предпринимателей, раздобревшей на хозяйских харчах. Примером мог служить хотя бы тот случай в Чикаго, когда Джек сам столкнулся с церковью во время лекционного турне. В городе нашлись лишь два священника, именующих себя либералами, и те отказались отслужить панихиду на похоронах бывшего губернатора Джона П. Альтгель-да из-за того, что тот в свое время помиловал людей, несправедливо осужденных за участие в Хеймаркетском восстании*. Не отставало от церкви и так называемое высшее образование: в университетах учили лишь тому, что позволяет туго набитый карман.

* (Во время рабочего митинга на Хеймаркетской площади в Чикаго 4 мая 1886 года провокатор бросил бомбу. Полиция открыла огонь - много рабочих было убито и ранено. Гнусная провокация была использована властями, чтобы расправиться с рабочими лидерами. Несмотря на то, что вину арестованных доказать не удалось, семеро из них были осуждены на смертную казнь, остальные - к различным срокам наказания.)

Джек Лондон и Чармиан на Гавайских островах
Джек Лондон и Чармиан на Гавайских островах

Дом Лондона на Ранчо Красоты
Дом Лондона на Ранчо Красоты

В рабочем кабинете
В рабочем кабинете

Джек Лондон (1908 г.)
Джек Лондон (1908 г.)

Все это Джек подтвердил документами и внес в свою книгу - одно из самых страшных и прекрасных произведений, написанных человеком. Если в область литературы "Железная пята" и не самый большой его вклад, то в дело экономической революции - огромный. В ней он не только предсказал приход нынешнего фашизма, но подробно описал методы, к которым прибегнет он, чтобы задушить всякое сопротивление и стереть с лица земли существующую культуру. "Железную пяту" читаешь так, будто она написана вчера; с равным успехом она могла бы появиться и через десять лет. В современной литературе не сыщешь главы более захватывающей, чем та, в которой Эрнест Эвергард вступает в единоборство с членами Клуба Филоматов - могущественнейшими олигархами тихоокеанского побережья. В своем выступлении Эвергард обнажает бесплодное и хищническое нутро системы наживы и предрекает переход промышленности в руки трудящихся. Трудно найти отрывок более пророческий, чем тот, в котором лидер олигархов отвечает Эвергарду: "Попробуйте протяните ваши хваленые сильные руки к нашим дворцам, к нашей пышной роскоши - мы вам покажем, что такое сила. В громе снарядов и картечи, в треске пулеметов прозвучит наш ответ. Ваших бунтарей мы сотрем в порошок под своею пятой; мы пройдемся по вашим телам. Здесь господа - мы: мир - наш, нашим и останется. Что же до тех, кто трудится, - их место в грязи; так было от века, так тому и быть. Пока власть у меня и мне подобных - вы будете сидеть в грязи".

Семилетнее плавание вокруг света на кече в сорок пять футов длиной? "Железная пята" - событие такого размаха, по сравнению с которым задуманное путешествие на "Снарке" - нечто вроде переправы на пароме через бухту Сан-Франциско. Джек писал книгу, ясно сознавая, что навлечет на себя лютую злобу власть имущих; писал, прекрасно зная, что из-за нее пострадает его карьера, что "Железная пята" может повредить успеху прежних произведений и погубить те, которые он еще не написал. Он работал, отдавая себе полный отчет в том, что Макмиллан, возможно, будет вынужден отказаться от ее публикации, что ни один журнал не осмелится печатать ее выпусками и что из нее не выжать даже того, что было истрачено на еду, пока он ее писал. Это был отважный поступок, особенно учитывая состояние его финансовых дел в связи с постройкой "Снарка". Следуя собственной команде: "Не жалеть средств, чтобы яхта была выносливой и прочной", - он заказал самые дорогие пюджетсаундовские доски для палубы, чтобы не протекали стыки обшивки; разбил лодку на четыре герметических отсека: где бы ни протекло судно, вода затопит всего один отсек. Он послал человека в Нью-Йорк за дорогим мотором мощностью в семьдесят лошадиных сил; приобрел великолепный брашпиль и заказал специальную передачу для подъема якоря. Он оборудовал сказочную ванную комнату - со специальными, хитро задуманными приспособлениями, с насосами, рычагами и клапанами для морской воды; купил гребную шлюпку, я потом небольшую моторку. Он так сконструировал нос "Снарка", что его не могла захлестнуть никакая волна. Правда, это стоило ему целого состояния, зато такого красивого носа он не видывал ни на одном корабле. Репортеры, присланные, чтобы взять у него интервью, писали, что стоит заговорить о плавании, как он тут же становится мальчишкой, да и только; что он нашел себе новую игрушку и хочет всласть наиграться ею.

К середине лета он обнаружил, что ухлопал на "Снарк" уже десять тысяч долларов, а судно не готово и наполовину. Эти десять тысяч поглотили все, чем он располагал, до последнего доллара: авторские отчисления и авансы от Макмиллана и английских издательств; четыреста долларов, полученных от Мак-Клюра за "Любовь к жизни"; гонорары за другие рассказы, написанные после завершения "До Адама". Мало того: он содержал Флору, Джонни Миллера и няню Дженни, живущих в доме, построенном им для Флоры; Бэсси и дочерей - в доме, выстроенном для Бэсси; Чармиан, Роско Эймса и отчасти Нинетту Эймс и Эдварда Пэйна в Уэйк Робин, а на ранчо у него орудовал десятник с рабочими - сажали, расчищали, закупали инвентарь и материалы.

Издатели, которым он в феврале разослал взволнованные письма, холодно отнеслись к его просьбе выдать ему авансы в счет корреспонденции о плавании "Снарка". Раздобыть денег, обеспечить всех по списку - четырнадцать родственников, иждивенцев, работников - и к тому же выплачивать жалованье рабочим, занятым на "Снарке"! Этот процесс добычи денег стал известен как "лондоновское ежемесячное чудо". Здравый смысл подсказывал: откажись от "Снарка", по крайней мере на время, ты ведь не в состоянии платить по счетам. Или если уж непременно хочешь и дальше вколачивать деньги в "Снарк", брось "Железную пяту". Компромисс? Нет, это не в его духе. По утрам с его пера лились на бумагу полные страсти строки "Железной пяты" - тысяча слов каждое утро. А во второй половине дня, по воскресеньям, по праздникам он готовил рассказы, статьи, очерки - что угодно, лишь бы зарабатывать сотни и сотни, пожираемые "Снарком". Серию статей о тех днях, когда он бродягой скитался по Дороге, приобрел журнал "Космополит". Он же вдобавок прислал тысячу долларов в счет статьи, которую Джек был обязан написать до того, как уйдет "Снарк": видимо, "Космополит" питал сильные сомнения относительно того, доберется ли когда-нибудь сорокапятифутовая яхта хотя бы до ближайшего порта.

К 1 октября - это была предполагаемая дата отплытия - "Снарк" поглотил пятнадцать тысяч долларов и был закончен лишь наполовину. Джек всадил в него две тысячи, полученные от журнала "Для всех" за издание выпусками повести "До Адама"; две тысячи, присланные "Космополитом"; две - выданные журналом "Домашний спутник женщины" - аванс за статьи о домашнем быте туземцев и еще две - за ряд рассказов об Аляске. Тем не менее стало ясно, что, если он намерен продолжать работы на кече, нужно будет взять денег под заклад дома, купленного для Флоры. Тогда же до него, наконец, дошло, что, наняв Роско Эймса, он совершил трагическую ошибку. Эймс был сварлив, не умел добиться от подчиненных настоящей работы; был бездарным организатором, его рабочие дублировали друг друга; он был болтлив и сумасброден; втридорога платил за оснастку, накупал ненужные материалы, раздавал чеки на оснащение, которое никто и не собирался доставлять ему. Неутомимо требовательный к себе, досконально изучающий каждую область знания, каждую сферу исследования, прежде чем писать о ней, Джек не подумал, что нужно предъявлять те же требования к работающим у него людям, и принимал желаемое за действительное.

Дела осложнились еще и тем, что "Космополит", из которого чуть ли не палкой пришлось выбивать тысячу долларов аванса, теперь закатил объявления на всю страницу, что это, мол, он посылает Джека Лондона в кругосветное плавание на "Снарке" с единственной целью - писать для журнала рассказы. "Запрашивают повсюду втридорога, навязывают мне все по высоким ценам, отказываются от прежних - и все на том основании, что я тратил не свое кровное, а денежки богатого журнала".

Лживые заявления журнала причинили Джеку двойной ущерб: они в ином свете представили путешествие, так что он выглядел теперь просто платным сотрудником журнала, а не искателем приключений. Не ограничившись этим, "Космополит" изуродовал первую статью о "Снарке". Чувствуя, что с ним ведут нечестную игру, Джек - в этих случаях он всегда был в отличной форме - написал редакции "Космополита" гневное письмо: "Вы поступаете со мною подло. В моей практике это первый конфликт с журналом и, надеюсь, последний; но, поскольку он возник, я ничего спускать не намерен. Либо мы работаем вместе, либо нет. Говоря по совести, я предпочел бы расторгнуть дело. Раз вы не можете поступать со мной честно и справедливо, пеняйте на себя. Я не запрошу о милости, но и сам не дам пощады. Вы хотите знать, когда я пришлю следующую статью? Сперва мне надо кое-что выяснить, иначе вам не узнать, когда будет вторая статья. Скорей придет День Страшного Суда, чем вторая статья. Ткань рассказа сплетаю я; вы не имеете права ее кромсать. Да и вообще, кто вы такие, черт бы вас побрал? С какой стати вы возомнили, будто можете править мою работу? Вы, очевидно, решили, что я вкладываю в свои вещи свое сердце, тренированное сердце писателя-профессионала, чтобы отдать его на растерзание, в угоду вкусам газетчиков? Я категорически и наотрез отказываюсь сотрудничать с кем бы то ни было в вашем заведении!"

Еще досаднее, чем непомерные расходы, были затянувшиеся проволочки. "Снарк" было обещано сдать к 1 ноября, потом - к 15-му, затем - к 1 декабря.

Доведенный до крайности, Джек переехал в Окленд, отослал Роско домой изучать навигацию и взял руководство работами по завершению судна на себя. Он пригласил четырнадцать рабочих, назначил им головокружительное жалованье плюс доллар в день премиальных - за скорость. Чтобы это осуществить, понадобилось заложить ранчо Хилла. 15 декабря, несмотря на колоссальные издержки, он понял, что "Снарку" до конца еще все так же далеко. Опять пришлось отсрочить дату отплытия.

Газеты в сатирических стишках начали прохаживаться по адресу медлительного мистера Лондона. В полном расстройстве, что "Космополит" перехитрил его, первым напечатав статью о "Снарке", "Домашний спутник женщины" потребовал, чтобы статья о быте туземцев была представлена, пока Джек еще здесь, в Сан-Франциско. Друзья заключали с ним пари относительно даты отплытия.

Первым выиграл пари десятник с ранчо Хилла - пришлось и эту сумму добавить к двадцати тысячам долларов, вложенных в "Снарк". Дело было 1 января 1907 года. "После этого пари налетели ураганным огнем. Друзья обступили меня со всех сторон, как шайка грабителей. Стоило мне назвать дату, как они тут же предлагали пари против. Я принимал, я спорил и спорил, и всем им платил".

Газеты и журналы подняли вокруг плавания на "Снарке" такой шум, что Джек стал тысячами получать со всех концов страны письма с просьбой взять отправителя с собой. Девяносто процентов из них были готовы работать кем угодно; девяносто девять соглашались работать даром. "Несметное множество врачей - сухопутных и морских-предлагали свои услуги бесплатно. Кого здесь только не было! Репортеры, дантисты, камердинеры, повара, художники-иллюстраторы, секретари, инженеры-строители, механики, электрики, отставные морские капитаны, школьные учительницы, студенты, фермеры, домашние хозяйки, матросы и такелажники". Но лишь перед одним из них Джек не смог устоять. Это было письмо на семи страницах от зеленого паренька по имени Мартин Джонсон из столицы штата Канзас-Топики. "Готовить умеете?" - протелеграфировал ему Джек. "Испробуйте только!" - ответил Мартин Джонсон и кинулся наниматься на кухню греческого ресторана в Тоники. В январе будущий исследователь Африки был уже в Окленде, готовый к отплытию на "Снарке". Вот только "Снарк" был еще не готов. Так как Джек всегда считал, что его работники обязательно должны получать хорошее вознаграждение, то к списку прибавилось еще и жалованье Мартина Джонсона.

Убедившись, что Роско ни на что не годен, Джек все же не рассчитал его, не воспользовался ни одной из многочисленных возможностей взять капитаном на яхту признанного мастера своего дела, а ведь с любым из них он бы мог договориться за те же сто долларов в месяц, которые собирался выплачивать Роско Эймсу. Не принял он и ни одного из первоклассных моряков, просившихся работать на "Снарке" - пусть даже бесплатно! Вместо этого в качестве единственного машиниста и матроса он пригласил студента Станфордского университета Герберта Стольца, юношу рослого и покладистого. Вот и получилась команда: Джек, Чармиан, Роско Эймс,Мартин Джонсон, Герберт Стольц и юнга японец Точига; ни один из них, не считая Джека, не знал, как зарифить парус или выбрать якорь.

Закончив "Железную пяту", Джек прочел первые две главы в клубе Рёскина. Одна оклендская газета заметила по этому поводу, что он вечно делает Окленд пробным камнем для своих социалистических идей, зная, что, если пройдет здесь, пройдет где угодно. Потом он отослал рукопись Бретту. Тот предсказал, что газеты либо обойдут ее молчанием, либо обрушатся на автора и издателя. В то же время он признает, что вещь хороша, и соглашается печатать ее, не считаясь с последствиями. Это было смелое решение. Единственной его просьбой было, чтобы Джек убрал из книги одну сноску, из-за которой, как считал Бретт, они оба угодили бы в тюрьму за оскорбление суда. На это Джек отозвался: "Если меня признают виновным в неуважении к суду, буду от души рад отсидеть шесть месяцев в тюрьме. За это время можно написать парочку книг и начитаться вволю".

Да, у него были веские основания тосковать по миру и покою тюремной жизни: "Снарк" завлек его в совершеннейший бедлам. В феврале, год спустя после того, "ак он разослал редакторам издательств полные энтузиазма письма, "Снарк" уже столько времени находился в работе, что разрушался быстрее, чем его успевали чинить. Яхта превратилась в фарс, в лондоновскую блажь. Газеты открыто смеялись. Никто не принимал судно всерьез, менее всего те, кто на нем работал. "На "Снарк" десятками совершали паломничество старые морские волки, морских дел мастера и уходили, качая головами и предрекая всевозможные беды". Моряки говорили, что "Снарк" спланирован плохо, оснащен и того хуже и в открытом море пойдет ко дну. Заключались пари, что он никогда не достигнет Гавайи. Корейский юнец Маньюнги, верой и правдой прослуживший "хозяину" три года, вынудил Джека рассчитать его, нарочно обратившись к нему с дурацким вопросом: "Подать богу кофе?" - он был уверен, что все равно никогда не попадет на Гавайи. И днем и ночью вокруг яхты толпились любопытные, скалили зубы зеваки...

Убедившись, что "обстановка ему не благоприятствует", что в Сан-Франциско яхты никогда не достроить, Джек решил повести ее в Гонолулу в нынешнем виде, а уж там закончить. Не успел он принять это решение, как "Снарк" дал течь, на ликвидацию которой ушел не один день. Когда же, наконец, можно было ставить его на полозья для спуска, он по пути застрял между двумя баржами и был жестоко помят. Рабочие подвели его к полозьям и стали спускать на воду; но полозья разошлись, "Снарк" завалился на корму и бухнулся в илистую грязь. Два паровых буксира ежедневно в течение недели, пользуясь утренним и вечерним приливом, тянули и тащили "Снарк", пытаясь извлечь его из ила. Когда Джек, чтобы подсобить, пустил в ход брашпиль, специально изготовленные передачи разнесло вдребезги, барабаны стерло в порошок, и брашпиль был навсегда выведен из строя. В отчаянии Джек включил пресловутый мотор мощностью в семьдесят лошадиных сил, и мотор расколол доставленную из самого Нью-Йорка чугунную раму, взвился на дыбы, размозжил все болты и крепления и, ни на что уже больше не пригодный, рухнул набок.

К этому времени на судно утекли уже двадцать пять тысяч долларов. Самые близкие друзья внушали Джеку, что он побит, что лучше оставить "Снарк", где он есть, и отказаться от плавания. Его убеждали, что выйти в море на подобном судне - при условии, конечно, что Джеку вообще удастся на нем отплыть, - равносильно самоубийству. Ответом был возглас: "Мне нельзя отступиться!"

День за днем Джек бушевал из-за нерадивых рабочих, бракованных материалов, из-за поставщиков, назойливо лезущих к нему со счетами, газет, беззастенчиво глумящихся над ним. Признав сейчас свое поражение, он бы сделался посмешищем в глазах всей страны; такого стыда и позора ему не пережить никогда! Он человек слова. Пусть это последнее, что ему суждено совершить, но он поведет судно на Гавайские острова. Лучше погибнуть смертью героя в глубоких водах Тихого океана, чем выносить издевки купцов и рабочих, обобравших его; газет, превративших его в мишень для насмешек; толпы дружков-ротозеев, которые усмехались, называя его сумасшедшим, по милости которых люди начали ставить двадцать против одного, что ему не бывать в Гонолулу, и желающих спорить не находилось!

"Выбиваясь из сил, обливаясь потом, мы сволокли "Онарк" с искалеченных полозьев и поставили у Оклендской городской пристани. На подводах подвезли из дому снаряжение: книги; одеяла, личный багаж. Вместе с ними на палубу беспорядочным потоком хлынуло все прочее: дрова и уголь, пресная вода и баки, овощи, продовольствие, смазочное масло, спасательная шлюпка и моторная лодка, все наши друзья, не считая друзей нашей команды да кое-кого из их друзей. А еще были репортеры и фотографы, и незнакомые, и болельщики, и, наконец, над всем этим - тучи угольной пыли".

Но в конце концов долгий, тяжкий и мучительный труд был окончен, и отплытие назначено на субботу 2 апреля 1907 года. В субботу утром Джек взошел на палубу с чековой книжкой, вечным пером и промокашкой, имея при себе почти две тысячи долларов наличными - все, что удалось забрать авансом у Макмиллана и журналов, - и стал дожидаться окончательного расчета с представителями ста пятнадцати фирм, которые - это было яоно - задержали его так надолго. Но вместо поставщиков, которые должны были явиться за деньгами, на "Снарк" пожаловал судебный исполнитель и прибил к мачте уведомление, что яхта подлежит конфискации в случае неуплаты долга некоему Селларсу, которому Джек задолжал двести тридцать два доллара. "Снарк" был арестован и не имел права тронуться с места. Джек как безумный носился по городу, пытаясь найти своих кредиторов, шерифа, мэра, готовый на что угодно, только бы вырваться. Никого: все уехали из города на воскресенье.

В понедельник утром он снова сидел на борту "Снарка", раздавая кредиторам направо и налево банкноты, золото, чеки, слепой от ярости, в бешенстве, что рушатся все его планы. Он был даже не в состоянии проверить, правильно ли составлены счета; удостовериться, должен ли он еще, не уплатил ли уже по тому или иному счету. Сложив все вместе, он подсчитал, что "Снарк", чей мощный мотор был привязан к борту в виде балласта, чья силовая передача была выведена из строя, спасательная шлюпка дала течь, а моторная лодка отказывалась двигаться, - этот "Снарк", на котором уже облупилась краска, обошелся ему в тридцать тысяч долларов.

Обворованный, высмеянный, оплаканный, оставленный друзьями на произвол судьбы как безнадежный идиот-романтик, Джек поднял на мачту футбольный свитер Калифорнийской команды, собственность Джимми Хоппера, и вручную поднял якорь. А затем вместе со штурманом, не способным управлять судном, машинистом, ничего не смыслящим в машинах, и поваром, не умеющим готовить, "Снарк" проковылял вниз по устью залива, пересек бухту и вышел в Тихий океан через пролив Золотые Ворота.

Джек был непрактичен - вот источник его неудач. Но они не обошлись бы ему так дорого, если бы не мошенничество и жадность окружающих. Передние бимсы, стоившие ему по семи с половиной долларов каждый, - предполагалось, что они сделаны из дуба, - при ближайшем рассмотрении оказались сосновыми, а таким красная цена два пятьдесят. Особые доски, доставленные из Пюджет-Саунда, разошлись, и палуба так сильно протекала, что были залиты бункера, приведен в негодность инструмент в машинном отделении, загублены запасы продовольствия в камбузе. Борта "Снарка" протекали, днище протекало, а там стало течь и из одного дорогостоящего герметического отсека в другой, в том числе и в тот, где хранилось горючее. Металлические части рассыпались под рукой, особенно те, что пошли на такелаж и рангоут. Все хитроумные краны, кнопки и рычажки в волшебной ванной в первые же сутки вышли из строя. Обследуя провиант, Джек убедился, что апельсины подморожены, яблоки и капуста, доставленные на борт к одному из более ранних сроков отплытия, уже гниют, и их остается только выбросить. На морковь кто-то пролил керосин, свекла оказалась твердой как дерево, горючий материал для растопки не горел, а уголь высыпался из гнилых мешков для картошки, и его смывало в море через шпигаты.

Прошло несколько дней плавания, прежде чем Джек обнаружил, что за все эти месяцы Роско Эймс так и не научился ничему, имеющему отношение к навигации, хотя деньги получал исправно, что он не умеет определить положение корабля; что "Снарк", дырявый как решето, попросту потерялся где-то в Тихом океане. Джек вытащил навигационные книги, проштудировал их, потом вычертил прокладки и измерил высоту солнца секстантом. "Благодаря астрономам и математикам вести корабль, ориентируясь по солнцу, луне и звездам, - детская забава. Однажды я целый день просидел в кубрике, одним глазом держал корабль по курсу, другим разбирался в логарифмах. Два дня подряд по два часа изучал общую теорию кораблевождения и в особенности процесс измерения высоты солнца в зените. Потом взял секстант, вычислил поправку и измерил высоту солнца. Горжусь ли? Еще бы! Я творил чудеса. Я внимал голосам звезд, и они помогали мне на проезжей дороге моря".

Вошли в бурные воды. Острый приступ морской болезни приковал к койкам Мартина Джонсона и юнгу Точиги, и Джек в довершение прочих обязанностей должен был мокнуть в камбузе по колено в воде, безуспешно пытаясь состряпать что-нибудь горяченькое. Чармиан же не только аккуратно несла свою смену у руля, но и выстаивала подряд две четырехчасовые смены, держа судно по курсу среди черных бушующих волн, в то время как пятеро мужчин безмятежно спали. Роско, погрузивший на судно особо калорийные консервы, стоившие сотни долларов - не его, конечно, - сидел в своей каюте, поглощая эти калории. На вопрос Джека, почему бы ему не вымыть палубу и вообще постараться поддержать чистоту, Роско заявил, что работать не может, оттого что страдает... запором.

Здесь-то, в грязи, в опасности, в неразберихе, когда весь мир, почти в буквальном смысле слова, рушился у него под ногами, Джек, усевшись "а крышке переднего люка, принялся писать, пожалуй, лучший свой роман, одно из величайших произведений американской литературы - "Мартина Идена". В первоначальном рукописном варианте совсем немного поправок, что свидетельствует о том, какой железной дисциплине он умел себя подчинить, с какой сосредоточенностью отдавался работе. Через неделю показалось солнышко, изможденные Мартин Джонсон и Точиги слезли с коек, а Герберт Стольц, лишившись капитана и его приказов, сам делал все возможное, чтобы судно двигалось по ветру. А Джек каждое утро писал тысячу слов, упрямо двигая вперед автобиографическую повесть о том, как он бился, чтобы, восполнив пробелы образования, за три коротких года превратить себя из неотесанного матроса в культурного человека и известного писателя. Главные герои- он сам, Мэйбл Эпплгарт со своим семейством и Джордж Стерлинг, выведенный в образе поэта Бриссендена. Руфь Морзе - так назвал Джек героиню - написана убедительно, так как прообраз ее был реальным, живым человеком. Это единственная женщина, не принадлежащая к рабочему сословию, которую Джек Лондон изобразил естественно и правдиво. Горячий, суровый, жизненный, "Мартин Идеи" - роман, поражающий своей пророческой силой. Поэт Бриссенден доказывает Мартину Идену, что необходимо связать свою судьбу с социализмом, потому что иначе, добившись успеха, он утратит все, что привязывает человека к жизни. Мартин отрекается от социалистических убеждений и вслед за этим, пресытившись славой, решает покончить с собой и бросается в море.

Два года спустя, по выходе книги в свет, женский клуб в Сан-Хозе пригласил литературного обозревателя Майру Макклей выступить у них с разбором "Мартина Идена". Выступая, миссис Макклей с уничтожающей критикой обрушилась на героиню за ее трусость и слабость; за то, что она разбила жизнь и Мартину Идену и себе самой. Откуда ей было знать, что тонкая, поблекшая старая дева в первом ряду, глядящая на нее со смертельной тоской, - Мэйбл Эпплгарт?

После двадцатисемидневного плавания показалась земля. За это время, кстати сказать, выяснилось, что великолепный нос "Снарка", в который Джек вложил столько любви и денег, не просто бесполезен, но и опасен: он мешал судну ложиться в дрейф в штормовую погоду. Джек был расстроен, что сплоховал в штурманском деле: по его прокладкам до ближайшей суши было еще сто миль. Вскоре оказалось, что это вершина Халеакала, возвышающаяся на десять тысяч футов над уровнем моря - действительно за добрую сотню миль. Джек, всегда в большей мере гордившийся своими физическими, чем духовными достижениями, был на седьмом небе - такого подъема он не испытывал с той поры, как в разгар тайфуна у берегов Японии сжимал в руках штурвал "Софи Сазерленд".

На другой день спозаранку, дрейфуя, они обогнули мыс Алмазная Голова, и впереди как на ладони открылся остров Гонолулу. Навстречу "Снарку" вышел катер гавайского яхт-клуба, доставивший газеты с телеграфными сообщениями из Штатов, где утверждалось, что "Снарк" пошел ко дну. Командор яхт-клуба сердечно поздравил их с прибытием на Гавайские острова, повел в Пирл Харбор и пригласил к себе принять горячую ванну и отведать местный "коктейль" из корней таро, именуемый "пой". Друг Джека Том Хорбон предоставил в их распоряжение коттедж на острове Хило. Каждое утро Джек просыпался от птичьих голосов. Два шага - и он уже плавал в изумрудной лагуне. Потом шел завтракать к столу, накрытому под деревьями и засыпанному алыми мальвами и глянцевитыми коралловыми перцами,- об этом заботился Точиги. После завтрака, облачившись в синее кимоно, он устраивался работать на лужайке за импровизированным письменным столом. В очерке "Непостижимое и чудовищное" он подробно рассказывает о том, с каким трудом удалось построить и спустить "а воду "Снарк". В очерке "Жажда приключений" - о тысячах писем, полученных им от людей, желавших участвовать в смелой затее. В очерке "Ощупью в океане" - о том, как из-за неуменья Роско вести корабль "Снарк" потерялся и как сам Джек научился штурманскому делу. Он испытывал крайнюю нужду в средствах. Очерки вышли занимательными, и журналы брали их охотно. Написал он еще и "Костер" - трагический рассказ из серии, посвященной Аляске.

Первые двенадцать дней пребывания "Снарка" в Пирл Харбор Джек не бывал на яхте. На тринадцатый, подойдя к "Снарку" на лодке, он убедился, что палубы ни единого раза не поливались из шланга и вместе с оснасткой, ничем не прикрытой, они сохнут и рассыпаются под тропическим солнцем. Он спешно рассчитал Роско Эймса и Герберта Стольца и отправил их назад в Калифорнию. Тогда американские газеты сообщили читателям, что на "Снарке" царят ссоры и разлад. Не желая огорчать Нинетту Эймс, разоблачая Роско, Джек ничего не предпринял в свою защиту и перевел деньги на проезд Юджину Фенелону, другу Джорджа Стерлинга, с тем чтобы тот поступил на "Снарк" машинистом. Фенелон, как отметили газеты, "все свои сведения о море почерпнул, путешествуя с цирком, где выступал силачом, а также готовясь к тому, чтобы принять сан священника". По прибытии на Гавайские острова Фенелон несколько месяцев провел в попытках привести "Снарк" в хорошее состояние, а затем вернулся в Кармел, оставив оснащение яхты в худшем виде, чем когда-либо прежде.

Не только сами Гавайи были "чудесным, ласковым краем, но и люди оказались чудесными". Редакторы журналов "Звезда" и "Тихоокеанский коммивояжер" дали званый обед в честь вновь прибывших. Их пригласили на прием, устроенный принцем Кала-манаоле и ее величеством королевой Лилиукалани, наперебой развлекали, знакомили с величавой красотой островов. Каждый день приносил новое приключение, одно красочней другого: вместе с принцем Каламанаоле Джек ловил рыбу при свете факелов, посещал местные "луау" - празднества стонов, купался при луне, яркой и теплой, жил на ранчо Халеакала на острове Мауи. Управляющий ранчо Льюис фон Темпский водил его смотреть, как гоняют табуны, как объезжают и клеймят молодняк, ездил с ним верхом по неслыханно красивым и столь же опасным тропам, на восемь тысяч футов ввысь по горным склонам, через шаткие пеньковые мостики, перекинутые через бездонные ущелья, к кратеру Халеакала, с вершины которого видны все острова и море. Эта прогулка вылилась в очерк "Обитель солнца".

Неделю он провел на Молокаи, острове прокаженных, где они с Чармиан жили среди прокаженных, как равные сидели бок о бок с ними в охотничьем клубе, плечом к плечу с "ими стояли в тире, стреляли из ружей, еще сохранявших тепло их рук, ходили на устроенные ими скачки. Остров пользовался зловещей славой, и прокаженные умоляли Джека написать правду, поведав миру, что они живут хорошей, счастливой жизнью. Вернувшись к себе на Хило, Джек тотчас же исполнил обещание, с нежностью рассказав о пребывании на этом трагическом и прекрасном острове в очерке "Колония прокаженных".

Александр Хьюм Форд, специалист по части водных лыж, научил его носиться по волнам во время прибоя, стоя на доске. Джек с его нежной кожей так обгорел под солнцем, что добрых две недели не мог избавиться от волдырей, но тем не менее написал статью "Спорт богов и героев", которая значительно способствовала тому, что этот вид спорта завоевал популярность в Америке. Он полюбил неторопливую, напоенную красотой жизнь островов; работа здесь ладилась: хорошо шел "Мартин Идеи", не говоря уже о прочем.

Когда серия рассказов "Дорога", напечатанных в "Космополите", была готова для издания отдельной книжкой, Джеку написал Бретт. Не откажется ли Джек от этой книги, если он, Бретт, сумеет доказать, что, выпустив ее, автор проиграет в глазах публики? "В "Дороге", как и во всех своих работах, - отвечал Джек, - я был верен правде. По мере того как из моих произведений все яснее вставал мой характер, случались всяческие громы и молнии - неприязнь, враждебные выпады, всеобщее осуждение; все это я вынес. Я всегда настаивал на том, что основное достоинство литератора - искренность. Если я не прав и мир убедит меня в этом, я скажу "Прощай, гордый мир", удалюсь на ранчо и стану сажать картофель и разводить кур, чтобы не было пусто в желудке. Я никогда не следовал совету действовать осмотрительно - в этом-то и секрет моего успеха".

Впрочем, одному благоразумному совету он все-таки последовал - совету, который, по всей вероятности, спас ему жизнь, а именно: в середине октября, отправившись с острова Хило на Маркизские острова, он имел на борту настоящего морского капитана с бумагами, выправленными по всей форме, и матроса-голландца. Капитана Уоррена освободили досрочно из Орегонской каторжной тюрьмы, куда он был заключен по обвинению в убийстве; матрос Херманн в свое время водил отцовский кеч у берегов Голландии. Если бы Джек проявил осмотрительность, наняв опытных моряков еще при постройке "Снарка" или перед отплытием на Гавайи, он мог бы сохранить двадцать тысяч долларов и здоровые нервы. Единственным из первоначального состава команды, кто на самом деле оказался достойным искателем приключений, был Мартин Джонсон, красавец двухметрового роста, произведенный из кока в механики и ставший с той поры ценным приобретением для "Снарка". За два года странствий доказала Джеку свои достоинства и Чармиан. Она была готова решительно на все; смелость ее была неистощима; когда встречались трудности, она оставалась бодрой, стойко держалась перед лицом опасности - как надежный спутник-мужчина. Что бы ни задумал Джек - провести неделю среди прокаженных Молокаи, пополнить собою ряды охотников за головами на Соломоновых островах, верхом перебраться по пеньковым мостикам, спуститься в глубокое тропическое ущелье, пересечь Тихий океан в таком месте, куда еще не отважилось показать нос ни одно парусное судно, - она везде сохраняла мужество и находчивость, не теряла присутствия духа в смутные времена, была веселым товарищем в хорошие дни. Если Джек искал себе спутницу, способную шагать с ним плечом к плечу в скитаниях, он нашел ее в Чармиан.

Через несколько дней после отплытия из Хило Джек раскрыл инструкцию вождения парусных судов в южных водах Тихого океана и прочел, что в истории не зарегистрировано ни одного случая, чтобы парусник прошел от Гавайских до Маркизских островов. Мало того, из-за экваториальных течений и расположения юго-восточных пассатов считается, что достигнуть Маркизских островов невозможно. "Невозможное не отпугнуло "Снарк",- вспоминает Джек. Ничуть не смутившись, он поплыл дальше и добрался все-таки до Маркизских островов, совершив поистине чудеса кораблевождения и парусного искусства. Избежал смерти он, по-видимому, лишь потому, что судьба решила: человек по имени Джек Лондон таит в себе книги, которые должны быть написаны, прежде чем можно будет его прикончить.

На ранчо (1916 г.)
На ранчо (1916 г.)

Их угораздило вклиниться между пассатами и экваториальными штилевыми водами, и сутки за сутками "Снарк" стоял без движения. Их стегало ветрами, било дождем, заливало волной, не раз налетал такой шквал, что казалось, дырявый крохотный "Снарк" вот-вот сломается как спичка. За шестьдесят дней ни паруса, ни пароходного дымка. Они потеряли за бортом половину запаса пресной воды и погибли бы от жажды, если бы не счастливый случай, пославший им дождь. Для Джека не было большего удовольствия, чем играть в прятки со смертью, он наслаждался, как мальчишка. Он вел "Снарк" по не занесенным на карту водам, охотился на дельфинов, акул, морских черепах; валялся на крыше люка, вдыхая соленый воздух, чувствуя, как ласково покачивает его океан; работал над "Мартином Иденом" - тысяча слов ежедневно, писал увлекательные очерки "Через Тихий океан". Теплыми деньками он сидел на палубе, читая Чармиан, капитану Уоррену, Мартину Джонсону, Херманну, Накате - веселому юнге японцу, сменившему Точиги, и коку У оде отрывки из книг Стивенсона о Маркизских островах и Таити, из "Тайфуна" и "Юности" Конрада, из "Белой куртки", "Тайпи" и "Моби Дика" Мельвиля. Былые неприятности, связанные со "Снарком", были забыты - парусник воплотил в жизнь надежды тринадцатилетнего романтика, глотавшего все приключенческие повести, какие сумела найти для него мисс Кулбрит в Оклендской публичной библиотеке.

Двухмесячное плавание привело "Снарк" к одному из Маркизских островов - Нука-хива. "С северо-запада дул пассат, а мы настойчиво шли своим путем на юго-запад. И так десять дней. 6 декабря в пять часов утра показалась земля - именно там, где ей и полагалось находиться, то есть прямо по носу. Мы прошли с подветренной стороны мимо Уа-хука, вдоль южного края Нука-хивы и ночью, в беспросветной мгле, под порывами шквального ветра, пробились к якорной стоянке в узкой бухте Тайогаэ. Грохоту якорной цепи вторило со скал блеянье диких коз, воздух, который мы вдохнули, был напоен ароматом цветов".

Руины Дома Волка
Руины Дома Волка

В Нука-хиве им посчастливилось снять комнаты в том самом клубе, где вовремя своего пребывания на Маркизах часто проводил вечера Роберт Льюис Стивенсон,- новый источник радости и удовлетворения для Джека. На второй же день, как только они были в состоянии сесть на лошадей, весь экипаж "Снарка" поехал верхом в восхитительную долину Хапаа, описанную в "Тайпи". Судя по словам Мельвиля, Хапаа населяло воинственное и сильное племя, жившее среди плодородных тропических садов. Увы! Полное разочарование: к тому времени, когда Джек смог сам проехать на коне по долине Хапаа, она превратилась в необитаемую унылую тропическую глушь. Немногие маркизцы, уцелевшие после опустошительных эпидемий, занесенных на острова "неотвратимым белым человеком", умирали в своих жалких хижинах от скоротечной чахотки. Джек посвятил вымиранию этой великолепной расы печальный очерк, названный из почтения к Мельвилю "Тайпи". "Безвозвратно ушли красота и сила, и долина Тайпи стала прибежищем горсточки несчастных,, страдающих проказой, слоновой болезнью и туберкулезом. Жизнь в этом чудном саду погибла".

За несколько дней до смерти
За несколько дней до смерти

Двенадцать красочных дней провел Джек на Маркизах - охотился на диких коз, участвовал в туземных празднествах, танцах и пирах. На тринадцатый день он поднял якорь и мимо островов Туамоту пошел на Таити, где его ждала почта. Здесь он узнал, что на "Снарк" опять махнули рукой, считая его погибшим; что сан-францисские моряки вспоминают свои пророческие слова: "Корабль плохо спланирован, а оснащен и того хуже". Многие газеты выражали искреннее сожаление по поводу утраты талантливого молодого писателя. Другие обвиняли Джека в том, что он не дает о себе знать намеренно, желая вызвать шумиху вокруг своей персоны. В одной передовой статье его даже уличили в том, что он раздобыл себе ловкача-агента и тот придумал для него даровую рекламу, которая с лихвой возмещает стоимость яхты.

Пробыв в отсутствии всего восемь месяцев, он убедился сейчас, обследовав содержимое многочисленных ящиков с накопившейся почтой, что, когда нет хозяина, в делах очень быстро наступает беспорядок. Оклендский банк, в полной уверенности, что Джек покоится на дне Тихого океана, лишил Флору права выкупа дома по закладной. Ряд чеков, выданных им еще на Хило - в общей сложности на восемьсот долларов, вернулись обратно, помеченные другим оклендским банком: "Текущий счет иссяк", что вызвало страшный шум в печати.

Оставляя Глен-Эллен, Джек передал свои полномочия Нинетте Эймс, поручив ей вести его дела в качестве доверенного лица. Жалованье она себе назначила сама - десять долларов в месяц. Теперь она повысила его до двадцати и при этом брала с него сорок долларов в месяц за пустующие комнаты в Уэйк Робине. Знакомясь со счетами, Джек узнал, что она истратила тысячу долларов на пристройку к амбару, чтобы поселить на ранчо десятника с женой; тысяча четыреста долларов ушли в декабре на содержание Флоры, Джонни Миллера, няни Дженни, Бэсси с дочерьми; на оплату рабочих, на инвентарь и различные поставки для ранчо Хилла, на уплату страховым компаниям и содержание Уэйк Робина. Другой счет, общей суммой на тысячу долларов, представлял собой список снаряжения "Снарка" на трех страницах - начиная от тысячи галлонов бензина и кончая сотней пачек специальных египетских сигарет для Джека и дюжиной коробок конфет. Несметные расходы! Не говоря уже о том, что тысяча долларов ежемесячно уходит на экипаж и обслуживание "Снарка"! В декабре Макмиллан заплатил ему пять тысяч пятьсот долларов авторских отчислений от продажи книг; Рейнольде, нью-йоркский агент, изредка оказывающий ему услуги, сбыл рассказ "Костер" журналу "Век" за триста пятьдесят долларов; Нинетта Эймс устроила очерк "Колония прокаженных" в "Домашний спутник женщины", а "Как мы нащупали путь" и "Непостижимое и чудовищное" - в "Гарперовский еженедельник"; пришли деньги от английских журналов и издательств, от скандинавских, немецких, французских и итальянских издателей. И, несмотря на все это, он узнает, что теперь, на первой неделе 1908 года, у него за душой всего-навсего шестьдесят шесть долларов и в ближайшем будущем - никаких надежд.

Еще 28 мая 1907 года, по прибытии в Гонолулу, чуть ли не первое, что он сказал, было: "Я обанкротился и, очевидно, буду вынужден задержаться здесь, пока не раздобуду денег". После этого он написал ряд путевых очерков и рассказов о Гавайях, стоивших журналам от трехсот до пятисот долларов каждый. Каких-нибудь четыре с половиной года прошло со времени выхода в свет нашумевшего "Зова предков", а он заработал за это время столько, что смог истратить сорок тысяч на "Снарк", одиннадцать - на ранчо, десять - на дом Бэсси, восемь - на дом Флоры и еще около тридцати пяти тысяч на всяческих прихлебателей и приживалок, число которых неизменно росло. Сейчас плавание обходится ему в тысячу долларов ежемесячно, и вот полюбуйтесь - он сидит в Таити, имея на все про все шестьдесят шесть долларов!

Из Таити в Сан-Франциско уходил пароход "Марипоза", и Джек решил отправиться на нем домой и попытаться привести в порядок дела. Откуда он взял денег на два билета - себе и Чармиан - остается загадкой. Оставив "Снарк" на попечение капитана Уоррена и команды, он возвратился в Калифорнию. Многочисленные родичи Джека, с тревогой дожидавшиеся "Марипозы" в надежде получить почту и убедиться, что он цел и невредим, остолбенели от удивления, узнав, что он в Сан-Франциско. Небывало крикливые заголовки газет затрубили о его прибытии. Один репортер писал: "Словами "улыбка, не сходящая с лица" и наполовину не выразишь, какая у Лондона улыбка. Это что-то щедрое, душевное, широкое, как морские просторы, - посмотришь, и сердце радуется". Многие корили Джека за то, что он не довел путешествие до конца. Когда же он сообщил, что на той неделе обратным рейсом "Марипозы" возвращается на "Снарк", некоторые его знакомые рассмеялись, приняв это за шутку, а другие принялись отговаривать. Он ведь и так уже продемонстрировал, на что способен, - и баста! Зачем искушать судьбу? Не разумнее ли остаться дома? Видно, они не поверили, когда он заявил репортерам, что дни, проведенные на борту "Снарка", - одни из самых счастливых в его жизни.

Он немедленно телеграфировал Макмиллану с просьбой выслать аванс за почти завершенного "Мартина Идена". На эти деньги он выкупил из заклада Флорин дом и уплатил банку все возрастающие проценты за ранчо Хилла. С "Гарперовским еженедельником" он договорился о выпуске серии очерков о "Снарке", что дало возможность заплатить самые срочные долги и выдать Флоре февральский чек на пятьдесят два доллара, Бэсси - на семьдесят пять, няне Дженни - на пятнадцать. Просмотрев подшивку "Домашнего спутника женщины", он понял, почему на Гавайях и в Таити с него за все драли втридорога: после того как "Космополит" распространил басню, что это он посылает Джека Лондона вокруг света, Джек расторгнул с ним договор и договорился со "Спутником женщины". Увы! Соблазн был слишком велик, и "Спутник", не в силах отказаться от лакомого кусочка, последовал примеру "Космополита"- состряпал аналогичную фальшивку.

1907 год ознаменовался выходом в свет четырех его книг, то есть на одну больше рекордного числа 1902 года. Ему был всего тридцать один год, а он уже успел выпустить двадцать книг, ибо расточал сокровища своего ума так же щедро, как принесенные ими богатства.

"До Адама", художественное воплощение теории эволюции, рассказ о жизни первобытного человека, в Америке по-прежнему читают с упоением. "Дорога", на которую по выходе в свет почти не обратили внимания, ныне признана одним из немногих правдивых литературных источников о жизни американского бродяги. В книгу "Любовь к жизни" входит несколько наиболее мастерски отделанных рассказов Лондона об Аляске. Все это было написано ради денег, которые требовалось вложить в "Снарк". Высокое совершенство этих произведений свидетельствует о том, что иные люди пишут лишь во имя литературы, ни сном ни духом не помышляя о такой скверне, как деньги, и получается чепуха, в то время как другие пишут ради денег и творят подлинную литературу. Определяющим фактором здесь служит талант, а не то, как человек намерен распорядиться вознаграждением за этот талант. Джеку Лондону были свойственны любовь к правде, смелость говорить то, что он чувствовал и думал; он был разносторонне образованным человеком. Эти духовные богатства, эта цельность сочетались с даром прирожденного рассказчика, созревшим в результате умной и неустанной работы. То обстоятельство, что он нуждался в деньгах, не заставило его ни снизить требовательность к себе, ни идти на компромисс там, где дело касалось его искусства, он всегда был уверен в том, что хорошая работа стоит хороших денег.

Предсказание Бретта относительно участи "Железной пяты" оказалось верным; большинство газет и не заикнулось о выходе книги в свет. Другие - впрочем, немногие - заявили, что автора должна сурово покарать десница закона. Едва замеченная, получившая неблагоприятные отзывы, книга осталась непризнанной. Ее почти никто не покупал - разве что горсточка американских марксистов. Десять лет спустя ей было суждено завоевать известность как одному из величайших в мире классических произведений о революции. Что касается русских, то с тех пор Джек Лондон стал для них просто богом. Как ни зло нападала на "Железную пяту" капиталистическая печать, еще злее была печать социалистическая, год тому назад бранившая его за то, что, не считаясь с уймой дел на родине, он уплывает на своей роскошной яхте. Сейчас его обвиняли в том, что он предает свое дело, вызывает в народе враждебное отношение к социализму, проповедуя кровопролитие; восстанавливает против себя даже членов партии, настроенных мирно и желающих, чтобы социализм внедрялся в жизнь постепенно, через органы образования и законодательства, путем голосования, а не ценою смерти на баррикадах. Да, в апреле капиталистическая и социалистическая печать единодушно называла его угрозой для общества*, однако три месяца спустя социалисты не только простили его, но даже предложили выставить свою кандидатуру на пост президента Соединенных Штатов от социалистической партии.

* (Отрицательно отзывались о "Железной пяте" оппортунистически настроенные руководители социалистов. Революционное ядро американского социалистического движения дало высокую оценку роману. Положительно оценили книгу Юджин Дебс и Билл Хейвуд.)

Верный своему слову, Джек вернулся вместе с Чармиан на "Марипозе", чтобы продолжать семилетнее путешествие вокруг земного шара. 9 апреля он ушел на "Снарке" с Таити и взял курс на Бора-Бора, эту жемчужину Полинезии. На Бора-Бора он бил рыбу камнем вместе с местными рыбаками; на Райатеа жил среди коренных полинезийцев, осыпавших его обильным дождем подарков и угощений со щедростью, неведомой в цивилизованных странах. В Паго-Паго его принимал у себя туземный король.

Направляясь далее, в Суву, к островам Фиджи, "Снарк" попал в штормовую полосу и на несколько дней сбился с курса, так как хронометр вышел из строя. До Сувы, столицы островов Фиджи, добрались в июне, и здесь капитан Уоррен, покинув "Снарк", крайне нуждавшийся в ремонте, сошел на берег и не вернулся. Еще в мае капитан впал в грусть, дважды прерывавшуюся приступами буйства. Что ж, Джек отослал ему вслед пожитки, и с той поры сам вполне благополучно справлялся с обязанностями капитана. Он путешествовал по Соломоновым островам, жил на копровых плантациях, в самой чащобе, "на грани неприкрытой вопиющей дикости, что другого такого местечка не сыщешь на всей земле". На Малаита, где от руки дикаря не у одного белого слетела с плеч голова, Джек вместе с друзьями отправился на корабле "Минота" вербовать бушменов для каторжной работы на плантациях. Однажды на него напали из засады людоеды, собиравшиеся разграбить и потопить судно, а белокожим членам экипажа устроить "каи-каи", то есть снять головы, а с телами расправиться по своему вкусу. Судно едва не наскочило на риф, и тут его с воплями атаковали полчища чернокожих, стрелявших отравленными стрелами. "Когда "Минота" первый раз наскочила на подводную скалу, вокруг не было видно ни одного каноэ, но внезапно, подобно стервятникам, кругами слетающимся к добыче, каноэ стали появляться невесть откуда, со всех сторон. Команда с ружьями наготове задержала туземцев на расстоянии ста футор, угрожая смертью, в случае если они рискнут приблизиться. Плотным строем, черные и зловещие, удерживая свои каноэ веслами, они не отступали с опасной линии, где разбивались волны прибоя. Это действительно было приключение, достойное того, кто в юности на "Рэззл-Дэззл" никогда не брал рифы, кто четыре раза останавливал на ходу трансконтинентальный экспресс, переправлялся на лодке через пороги Белой Лошади и в туземной джонке пересек Желтое море! "Вот жизнь - так жизнь!"- восклицал он.

Джек вел подробные записи, фотографировал, на каждом острове искал для своей коллекции туземные каноэ, весла, раковины, резные деревянные вещицы, копья, трубки, чаши, циновки, драгоценности, ткани из тапы, кораллы и туземные украшения, которые по возвращении в Глен-Эллен составили целый музей. И где бы он ни был - на Фиджи, Маркизах, Самоа,- если можно было собрать хоть десяток белых, он выступал перед ними со своим докладом о революции.

Вокруг свирепствовали проказа, слоновая болезнь, малярия, стригущий лишай, гари-гари (кожная болезнь, вызывающая страшнейший зуд), Соломонова болезнь, или фрамбезия, накожные язвы и сотни других тропических заболеваний. "Снарк" превратился в плавучий лазарет. Стоило кому-нибудь из команды невзначай споткнуться на палубе и заработать синяк, стоило поцарапать себе ногу, втаскивая на берег лодку или пробираясь сквозь джунгли, как по всему телу расползалась кожная болезнь, причем отдельные язвы были величиной с серебряный доллар. На Соломоновых островах весь экипаж заболел малярией. Иной раз лежали с приступом пятеро, и шестому ничего больше не оставалось, как самому вести "Снарк" в любую погоду. У Джека приступы случались так часто, что он столько же времени проводил в постели, глотая хинин, сколько был на ногах. По пути на Фиджи он раза два поскреб места, искусанные москитами, и тело его покрылось язвами и сыпью. Но даже зти неприятности его только радовали, представляясь в романтическом свете - трудностями, достойными исследователя дальних стран, неустрашимого и неотвратимого белого человека, завоевывающего весь мир. Ему нравилось называть себя врачом-самоучкой. Он рвал зубы, лечил открытые язвы Чармиан и Мартина Джонсона сулемой, насильно заставлял кока Уоду глотать хинин - кок заболел тропической лихорадкой и с восточным фатализмом готовился умереть.

За исключением тех дней, когда Джека валила с ног малярия, он строго держался раз и навсегда установленного порядка: каждое утро - тысяча слов. Чармиан, так же ревностно, как и он, выполнявшая свои обязанности, печатала на машинке его рукописи и составляла под диктовку ответы на многочисленные письма.

Действие "Приключения" - единственного романа, вывезенного Джеком с Южных морей и стоившего ему многих месяцев кропотливого труда, - протекает на одной из копровых плантаций, где он жил во время пребывания на Соломоновых островах. Защищаясь от критиков, выразивших недовольство по поводу этого "вопиющего, неприкрытого дикарства", Джек заявил, что изображает лишь то, что видел собственными глазами. К сожалению, достоверность не все, что требуется для жизненного, убедительного литературного произведения. "Приключение" - занимательная вещица для читателя, стремящегося уйти от действительности, но такую с равным успехом мог бы написать добрый десяток его современников. Роман вышел сериями в журнале "Популярный" - подписчики этого издания не могли, увы, похвастаться тонким литературным вкусом, - затем появился отдельной книгой и скоропостижно скончался.

Очерки, собранные позднее в "Путешествии на "Снарке", - это красочно и смело написанные путевые заметки, они составлены в теплой, подкупающе дружеской манере, так безошибочно отражающей натуру Джека Лондона, но никому - ив первую очередь самому Джеку - не пришло бы в голову приписывать им подлинные литературные достоинства. Сейчас, на борту "Снарка", а также и в последующие годы Джек создал тридцать рассказов, посвященных жизни на Южных морях. И хотя некоторые из них действительно хороши (такие, как "Дом Мапуи", "Язычник", "Кулау-прокаженный", "Чун-а-чун" и "Ату их, ату!"), читатель как бы сидит где-то в стороне и дивится, наблюдая редкое зрелище, похожее на туземное интермеццо. Рассказы о "неотвратимом белом человеке", приручающем черных дикарей и берущем на откуп весь мир, увлекательны и пропитаны экзотикой, но в них нет почти ничего, что могло бы вызвать всеобщий интерес. Трудно слиться воедино с героем, жить, сражаться и умирать вместе с ним, как это бывает, когда читаешь о героях Аляски, соотечественниках Лондона - американцах. Что касается похождений на Южных морях, кому они важны, если не считать его самого? Социалисты критиковали Джека Лондона за то, что он уезжает, когда на родине так много работы. Они были правы в более глубоком смысле: самые немудреные вещи Лондона, посвященные своему народу, его обычаям, его судьбам, создают нашу литературу, остаются с нами не только для того, чтобы оживить воспоминания, но чтобы, расширяя кругозор, углубить любовь к печатному слову.

Путешествие на "Снарке" многократно окупилось, если речь идет о Приключении. Было ли оно вкладом в сокровищницу литературы? Едва ли. Впрочем, это не слишком беспокоило Джека. "Я всегда за то, чтобы частицу жизни, заключенную во мне, ставить выше искусства или любого другого явления, находящегося вне моего существа", - любил говорить он.

Соблюдая строгую дисциплину в работе, он прилагал героические усилия к тому, чтобы содержать в порядке и свои дела. Он задумал построить около Уэйк Робина домики, чтобы по возвращении принимать в них друзей, и написал миссис Эймс письмо на девяти страницах, содержащее инструкции и множество технических сведений по строительной части. Где-то там, за тысячу миль, на Соломоновых островах, он обдумывал такие детали, как, скажем, в какую сторону должна открываться каждая дверь, где будет туалет, а где умывальник. Он отправлял помощникам ясные, логичные, исчерпывающие письма, но чем больше указаний он давал, тем в больший беспорядок приходили дела. Он еще не уяснил себе, что всякий, кто зарабатывает от двадцати до тридцати тысяч долларов в год, ведет большое дело и, стало быть, должен держаться поближе к "фабрике". Случалось, что его нью-йоркский доверенный отдавал рассказ какому-нибудь английскому журналу, а в это время Нинетта Эймс устраивала его в американский журнал. Джек уже истратил гонорар, полученный от американского журнала, а тот гневно требует возврата денег: его обманули, лишив прав на издание этой вещи в Англии. Американские и английские издатели грызлись друг с другом, оспаривая права на распространение его книг в колониях, - это в результате тормозило дело. Издатели, которые не отказались бы приобрести его рассказы и очерки, если бы можно было тут же уладить кое-какие детали, теперь отсылали его рукописи обратно, потому что на переговоры с автором, который находится на Соломоновых островах, уходит слишком много времени. Его цена на книжном рынке поднялась; такие журналы, как "Космополит" или "Кольерс", платили ему за рукопись от пятисот до шестисот долларов. Но теперь, когда издатели перестали покупать его вещи, Нинетта Эймс начала распродавать его рассказы и статьи "вразнос", как уличная торговка рыбой: - "А ну, кому Джека Лондона? Сколько за рассказ?" - и сколько ни предложат, отдавала. Издатели быстро почуяли, что рукописи Джека Лондона выбрасывают на рынок в панике, и стали вообще воздерживаться от их приобретения. Книжный рынок оказался забитым его произведениями, все источники заработка мгновенно иссякли.

Неистовые письма Нинетты Эймс, посланные Джеку в этот период, - сотни и сотни напечатанных на машинке страниц - представляют собой поразительный документ. Семейное сходство с теми сотнями напечатанных страниц, которые пять лет назад посылала Джеку ее племянница, заметно с первого взгляда. Витиеватые, цветистые, обильно сдобренные сахариновыми заверениями в вечной любви, преданности и готовности на любые жертвы, - ив каждой строчке чувствуешь мертвую хватку стальных пальцев. К своему Уэйк Робину Нинетта Эймс пристроила еще одно крыло, а когда Джек снова поселился в Глен-Эллен, она брала с него деньги за комнаты, построенные на его же средства. Она вторично набавила себе жалованье - на этот раз до тридцати долларов в месяц, причем Джека поставила об этом в известность задним числом, осведомившись, намерен ли он вообще платить ей хотя бы прожиточный минимум? Измученный этими выпадами, Джек запротестовал: "Я всегда гордился тем, что как только у меня появился первый доллар, я платил по совести каждому, кто оказал мне хотя бы небольшую услугу".

Из месяца в месяц Нинетта Эймс плакалась, что бедствует, терпит лишения, что не в состоянии вернуть сумму, одолженную у Джека перед отходом "Снарка". В конце концов Джек написал: "Мой вклад в Оклендском банке не приносит процентов. Пожалуйста, располагайте им в случае необходимости". Чековые книжки ясно показывают, что миссис Эймс поймала его на слове: здесь сотни чеков - санаториям, врачам и аптекам; чеки за наряды, мебель и ремонты Уэйк Робина; счета от бакалейщиков и гастрономов на такое количество продуктов, что ими можно было бы прокормить обитателей солидного отеля.

Все это происходило если и не с его ведома, то по крайней мере с его недвусмысленного разрешения. А вот о чем он не знал, так это о том, что каждые двадцать пять центов, истраченные на ранчо Хилла, обходятся ему вчетверо. Он заплатил за постройку массивного каменного корпуса для нового амбара, а пять лет спустя, когда в Глен-Эллен случилось землетрясение, стены треснули, и он убедился, что их нельзя назвать полыми только потому, что рабочие после еды кидали в простенок консервные банки и прочие отбросы. Потом всплыла история с оборудованием для ванной комнаты в доме десятника: Джек заплатил сполна за новое, а когда оборудование сгрузили у Глен-Элленской станции, оказалось, что это какое-то никому не нужное старье. Но самым тяжелым ударом было то, что миссис Эймс перестала посылать ежемесячные отчеты. В мучительной тревоге он пишет ей с Пенрина, наставляя, как справиться с десятками деловых осложнений, и жалуясь, что она выслала отчеты только за февраль и май, хотя в 1908 году не было месяца, когда бы она ему не писала.

Но тут среди всей этой неразберихи Нинетта Эймс провела удачную деловую операцию, и Джек все ей простил. Она передала "Тихоокеанскому ежемесячнику" право на издание выпусками романа "Мартин Идеи" за княжескую сумму - семь тысяч долларов. Это не только покрыло все долги, но и оставило Джеку несколько тысяч.

К ранчо Хилла в долине Сонома примыкали виноградник Колера в восемьсот акров и ранчо Ламотт в сто десять. В течение многих месяцев Нинетта Эймс упорно напоминала Джеку, что виноградник продается за тридцать тысяч долларов - почти даром, и не менее упорно повторяла, что за десять тысяч можно купить ранчо Ламотт. Джеку не было ни малейшего смысла покупать это ранчо - у него уже было сто тридцать акров великолепной земли, на которой он пока что не провел ни одной ночи. Еще пять лет он собирался плавать вокруг света. Семь тысяч, только что полученные за "Мартина Идена", спасли его от грозившего разорения. Но вспомнилось холмистое, поросшее секвойей ранчо Ламотт, вспомнились счастливые часы, когда он верхом спускался в эти ущелья, поднимался по тропинкам, бегущим сквозь виноградники, среди земляничных деревьев... С обратной почтой Нинетта Эймс получила распоряжение приобрести для него ранчо Ламотт. Около трех тысяч она внесла сразу, а под остаток заложила землю. Плавая на своем кече среди Соломоновых островов, собираясь в ближайшее время посетить Японию, Индию, Суэцкий канал, не зная, удастся ли поместить куда-нибудь только что законченный рассказ, оплатить завтрашние счета, Джек стал теперь обладателем двухсот сорока акров красивейшей земли в предгорьях Калифорнии.

В сентябре 1908 года разыгрывать из себя врача-самоучку уже не доставляло никакого удовольствия: у него начали отекать руки; лишь мучительными усилиями удавалось сжать пальцы. Потом с них стала сходить кожа - сначала один слой, затем второй, четвертый, шестой... Страдания не прекращались ни на секунду. Врачи не могли понять, что это за странное заболевание. Началось общее нервное расстройство; он то и дело впадал в полную беспомощность, не мог даже передвигаться по палубе от страха, как бы не пришлось схватиться за что-нибудь больными руками. Нервное расстройство отразилось и на душевном состоянии: вернулась мания преследования - против него что-то замышляют, все сговорились помешать ему завершить кругосветное путешествие.

Джека не испугали лишения и опасности; расходы и насмешки только укрепили решимость. Но болезнь в конце концов сломила его. Обессилев, он сговорился с одним отставным капитаном, что тот будет присматривать за "Снарком", и заказал для себя, Чармиан, Мартина Джонсона и Накаты места на пароходе "Накомба", уходящем в Сидней.

В Ночь перед отплытием он поднялся один на "Снарк". Полная луна освещала палубу судна, идея которого зародилась в его мозгу, которое выросло под его руками. Ему была дорога здесь каждая мелочь, он любил в "Снарке" даже его слабости и недостатки. Ведь и они - дело его рук. Кеч оправдал каждый вложенный в него доллар, каждую каплю энергии, растраченной из-за него, все оскорбления и издевательства, которые вытерпел Джек. Временами "Снарк" своевольничал, блуждал где вздумается; порой не справлялся со своими обязанностями. И все-таки он славно послужил хозяину, послушно пронес его целым и невредимым сквозь тысячи миль океанских просторов, подарил ему богатые экзотические впечатления, которые он будет вспоминать в пасмурные, скучные дни. Вместе, не дрогнув, смотрели они смерти в лицо, вместе сражались со штормами, держались, когда их хлестало дождем и ветром; лежали недвижимо в экваториальной штилевой полосе; грелись под ярким, чистым солнцем, радуясь соленому воздуху моря. "Снарк" был добрым товарищем, и Джек больной рукой любовно погладил на прощанье его перила, снасти, мачты и смахнул искреннюю, сентиментальную слезу, чувствуя, что так и следует расставаться друзьям.

Двадцать мучительных дней в море - и он ложится в сиднейскую больницу. Пять недель на белой больничной койке. Австралийские специалисты поставлены в тупик: такого заболевания, оказывается, еще не знала история медицины. "Я беспомощен, как ребенок. Руки то и дело распухают и становятся вдвое толще обычного; при этом с них одновременно сходит семь слоев отмирающей кожи. Ногти на ногах за сутки становятся такими же в толщину, как в длину".

Убедившись, что в больнице ему не помогут, Джек следующие пять месяцев прожил в Сиднее - сначала в гостиницах, потом снимал квартиру - в надежде, что какое-нибудь лечебное средство даст ему возможность вернуться на "Снарк". Писать он не мог - куда там! Он испытывал такую боль, что и читал-то с трудом. Репортаж о спортивной борьбе Бернса с Джонсоном - вот единственное, что ему все-таки удалось сделать в Австралии. Улыбка, о которой всего год назад писали, что она "не сходит с его лица", исчезла бесследно: теперь это был просто молодой человек, удрученный и обескураженный необъяснимой болезнью.

В начале мая 1909 года стало очевидно, что, если Джек Лондон не поедет домой, кости его неминуемо останутся в тропиках - так же неминуемо, как если бы новогебридские бушмены отрезали ему голову и устроили "каи-каи". Он послал Мартина Джонсона вместе со штурманом на Соломоновы острова, с тем чтобы они привели "Снарк" в Сидней. "Я оставил "Снарк" на попечение пьянчуги - капитана торгового судна, и к тому времени, как кеч привели в Сидней, на нем чертовски мало осталось. Я до сих пор гадаю, что случилось с моими автоматическими винтовками, с корабельным имуществом, охотничьими дробовиками, двумя фотоаппаратами и тремя тысячами французских франков". Джек забрал со "Снарка" свои личные вещи, и судно было продано с аукциона за три тысячи долларов. По иронии судьбы оно досталось вербовщикам, набиравшим среди жителей Соломоновых островов работников для каторжного труда на плантациях - такой конец постиг судно, построенное одним из ведущих социалистов мира.

23 июля 1909 года, возвратившись в Сан-Франциско после двух с лишним лет странствий, он заявил корреспондентам на пристани: "Я невыразимо устал и приехал домой хорошенько отдохнуть". Он был задавлен чудовищным бременем долгов, здоровье было сильно подорвано, американские газеты были настроены либо враждебно, либо безразлично; редакторы журналов получили от Лондона за последний год слишком мало настоящих вещей и подозревали, что он окончательно выдохся, Даже читателям наскучили его последние вещи, его вполне основательно обвиняли в том, что из трех героев Джек Лондон к концу рассказа убивает четырех. Это было так, как если бы, неудачно управляя судном, Джек посадил его на тропический коралловый риф, где его медленно разбивала на части тяжелая волна.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://jacklondons.ru/ "JackLondons.ru: Джек Лондон (Джон Гриффит Чейни)"