предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава одиннадцатая

Миссис Мэзон одна из первых попросила Паолу сыграть. Тогда Терренс Мак-Фейн и Аарон Хэнкок разогнали веселую группу у рояля, а смущенный Теодор Мэлкен был послан пригласить Паолу.

- Прошу вас сыграть для просвещения этого язычника "Размышления на воде", - услышал Грэхем голос Терренса.

- А потом, пожалуйста, "Девушку с льняными косами", - попросил Хэнкок, которого назвали язычником. - Сейчас моя точка зрения блестяще подтвердится. Этот дикий кельт проповедует идиотскую теорию музыки пещерного человека и настолько туп, что еще считает себя сверхсовременным.

- А-а, Дебюсси! - засмеялась Паола. - Все еще спорите о нем? Да? Хорошо, я доберусь и до него, только не знаю, с чего начать.

Дар-Хиал присоединился к трем мудрецам, усаживавшим Паолу за большой концертный рояль, не казавшийся, впрочем, слишком большим в этой огромной комнате. Но едва она уселась, как три мудреца скользнули прочь и заняли, видимо, свои любимые места. Молодой поэт растянулся на пушистой медвежьей шкуре, шагах в сорока от рояля, и запустил обе руки в волосы. Терренс и Аарон уютно устроились на подушках широкого дивана под окном, впрочем, так, чтобы иметь возможность подталкивать друг друга локтем, когда тот или другой находил в исполнении Паолы оттенки, подтверждавшие именно его понимание.

Девушки расположились живописными группами, по две и по три, на широких диванах и в глубоких креслах из дерева коа, кое-кто даже на ручках.

Ивэн Грэхем хотел было подойти к роялю, чтобы иметь честь перевертывать Паоле ноты, но вовремя заметил, что Дар-Хиал предупредил его. Неторопливо и с любопытством окинул он взглядом комнату. Концертный рояль стоял на возвышении в самом дальнем ее конце; низкая арка придавала ему вид сцены. Шутки и смех сразу прекратились: видимо, маленькая хозяйка Большого дома требовала, чтобы к ней относились, как к настоящей, серьезной пианистке. Грэхем решил заранее, что ничего исключительного не услышит.

Эрнестина, сидевшая рядом, наклонилась к нему и прошептала:

- Когда она хочет, она может всего добиться. А ведь она почти не работает... Вы знаете, она училась у Лешетицкого и у мадам Карреньо, и у нее до сих пор остался их стиль игры. И она играет совсем не по-женски. Вот послушайте!

Грэхем продолжал относиться скептически к ее игре, даже когда уверенные руки Паолы забегали по клавишам и зазвучали пассажи и аккорды, против чистоты которых он ничего не мог возразить; как часто слышал он их у пианистов, обладавших блестящей техникой и совершенно лишенных музыкальной выразительности! Он ждал услышать от нее все что угодно, но не мужественную прелюдию Рахманинова, которую, по мнению Грэхема, мог хорошо исполнять только мужчина.

С первых же двух тактов Паола уверенно, по-мужски, владела роялем; она словно поднимала его клавиатуру поющие струны обеими руками, вкладывая в свою игру зрелую силу и твердость. А затем, как это делали только мужчины, соскользнула, или перекинулась - он не мог найти более точного определения для этого перехода - в уверенно-чистое, несказанно нежное анданте.

Она продолжала играть со спокойствием и силой, которых меньше всего можно было ожидать от такой маленькой, хрупкой женщины; и он с удивлением смотрел сквозь полузакрытые веки на нее и на огромный рояль, которым она владела так же, как владела собой и замыслом композитора. Прислушиваясь к замирающим аккордам прелюдии, в которых еще жила, как далекое эхо, только что прозвучавшая мощь, Грэхем вынужден был признать, что удар у Паолы точен, чист и тверд.

В то время как Терренс и Аарон взволнованно споили шепотом на своем подоконнике, а Дар-Хиал искал для Паолы ноты, она взглянула на Дика, и он начал один за другим гасить свет в матовых шарах под потолком, так что в конце концов одна Паола осталась как бы среди оазиса мягкого света, в котором особенно заметно поблескивало золото ее волос и золотое шитье на платье.

Грэхем наблюдал, как высокая комната становится от набегающих теней как будто еще выше. Она была длиной в восемьдесят футов и высотой в два с половиной этажа. Точно хоры под потолком была перекинута галерея, с которой свешивались шкуры диких зверей, домотканые покрывала, привезенные из Окасаки и Эквадора, циновки с острова Океании, сплетенные женщинами и выкрашенные растительными красками. И Грэхем понял, что напоминает ему эта комната: праздничный зал в средневековом замке; и он вдруг пожалел, что в ней нет длинного стола с оловянной посудой, солью в серебряной солонке и огромных собак, дерущихся тут же из-за брошенных им костей.

Позднее, когда Паола сыграла Дебюсси, чтобы дать Терренсу и Аарону материал для новых споров, Грэхему удалось в течение нескольких волнующих минут поговорить с ней о музыке. И она обнаружила такое понимание философии музыки, что Грэхем, сам того не замечая, принялся излагать ей свою любимую теорию.

- Итак, - закончил он, - понадобилось почти три тысячи лет, чтобы музыка оказала свое истинное воздействие на душу западного человека. Дебюсси больше чем кто-либо из его предшественников достиг той высокой созерцательной ясности, порождающей великие идеи, которая предощущалась, скажем, во времена Пифагора...

Тут Паола прервала его, подозвав сражавшихся у окна Терренса и Аарона.

- Ну и что же? - продолжал Терренс, когда оба подошли. - Попробуйте, Аарон, попробуйте найти у Бергсона* суждение о музыке более ясное, чем в его "Философии смеха", которая тоже, как известно, ясностью не отличается.

* (Бергсон, Анри (1859-1941) - французский философ, создатель ряда идеалистических теорий в области истории, психологии и эстетики. Книга "Философия смеха" - наиболее известная работа Бергсона, затрагивающая проблемы эстетики.)

- О, послушайте! - воскликнула Паола, и глаза ее заблестели. - У нас появился новый пророк - мистер Грэхем. Он стоит вашей шпаги, обеих ваших шпаг. Он согласен с вами, что музыка - это отдых от железа, крови и будничной прозы. Что слабые, чувствительные и возвышенные души бегут от тяжелой и грубой земной жизни в сверхчувственный мир ритмов и звучаний...

- Атавизм! - фыркнул Аарон Хэнкок. - Пещерные люди, полуобезьяны и все гнусные предки Терренса делали то же самое.

- Позвольте, - остановила его Паола. - Но ведь к этим выводам мистер Грэхем пришел на основании собственных переживаний и умозаключений. А кроме того, он коренным образом расходится с вашей точкой зрения, Аарон. Он опирается на положение Патера*: "Все искусства тяготеют к музыке..."

* (Патер, Вальтер (1839-1894) - английский писатель, известный своими эстетскими настроениями; творчество Патера связывало деятельность т. н. прерафаэлитов - группы писателей, поэтов и художников середины XIX века - с английскими декадентами конца века.)

- Все это относится к предыстории, к химии микроорганизма, - опять вмешался Аарон. - Все эти народные песни и синкопированные ритмы - простое реагирование клетки на световые волны солнечного луча. Терренс попадает в заколдованный круг и сам сводит на нет вой заумные рассуждения. А теперь послушайте, что я вам скажу...

- Да подождите же! - остановила его Паола. - Мистер Грэхем говорит, что английский пуританизм сковал музыку - настоящую музыку - на многие века...

- Верно... - согласился Терренс.

- И что Англия вернулась к эстетическому наслаждению музыкой только через ритмы Мильтона* и Шелли**...

* (Мильтон, Джон (1608-1674) - великий английский поэт и публицист, участник английской буржуазной революции XVII века. Лучшие произведения Мильтона - поэмы "Потерянный рай" (1667) и "Возвращенный рай" (1671).)

** (Шелли, Перси Биши (1792-1822) - великий английский поэт-романтик. Стихам Шелли свойственна особая музыкальность.)

- Который был метафизиком, - прервал ее Аарон.

- Лирическим метафизиком, - тотчас же ввернул Терренс. - Это-то уж вы должны признать, Аарон.

- А Суинберн*? - спросил Аарон, очевидно, возвращаясь еще к одной теме их давнишних споров.

* (Суинберн, Алджернон Чарлз (1837-1909) - английский поэт, продолжавший традиции романтиков; автор драматической трилогии в стихах о Марии Стюарт, поэм, баллад и пр.)

- Аарон уверяет, что Оффенбах - предшественник Артура Сюлливена*, - вызывающе воскликнула Паола, - и что Обер - предшественник Оффенбаха. А относительно Вагнера... Нет, спросите-ка его, спросите, что он думает о Вагнере...

* (Сюлливен, Артур (1842-1900) - известный английский композитор, популярный в США в начале XX века.)

Она ускользнула, предоставив Грэхема его судьбе. А он не спускал с нее глаз, любуясь пластичными движениями ее стройных колен, приподнимавших тяжелые складки платья, когда она шла через всю комнату к миссис Мэзон, чтобы устроить для нее партию в бридж; он едва мог заставить себя вслушаться в то, что опять бубнил Терренс.

- Установлено, что все искусства Греции родились из духа музыки...

Много позднее, когда оба мудреца самозабвенно углубились в жаркий спор о том, кто выказал в своих произведениях более возвышенный интеллект - Берлиоз или Бетховен, Грэхему удалось улизнуть. Ему опять хотелось побеседовать с хозяйкой. Но она подсела к двум девушкам, забравшимся в большое кресло, и шаловливо шепталась с ними; большая часть гостей была погружена в бридж, и Грэхем попал в группу, состоявшую из Дика Форреста, мистера Уомболда, Дар-Хиала корреспондента "Газеты скотовода".

- Жаль, что вы не можете съездить туда со мной, - говорил Дик корреспонденту. - Это задержало бы вас только на один день. Я завтра же и повез бы вас.

- Очень сожалею, - ответил тот. - Но я должен быть в Санта-Роса. Бербанк обещал посвятить мне целое утро, а вы понимаете, что это значит. С другой стороны, для нашей газеты было бы очень важно получить материал о вашем опыте. Вы не могли бы изложить его... кратко... ну совсем кратко? Вот и мистера Грэхема, я думаю, это заинтересует.

- Опять что-то по части орошения? - осведомился Грэхем.

- Нет, нелепая попытка превратить безнадежно бедных фермеров в богатых, - отвечал Уомболд за Форреста. - А я утверждаю, что если фермеру не хватает земли, то это доказывает, что он плохой фермер.

- Наоборот, - возразил Дар-Хиал, взмахнув для большей убедительности своими прекрасными азиатскими руками. - Как раз наоборот. Времена изменились. Успех больше не зависит от капитала. Попытка Дика - замечательная, героическая попытка. И вы увидите, что она удастся.

- А в чем дело, Дик? - спросил Грэхем. - Расскажите нам.

- Да ничего особенного. Так, одна затейка, - ответил Дик небрежно. - Может быть, из этого ничего и не выйдет, хотя я все же надеюсь...

- Затейка! - воскликнул Уомболд. - Пять тысяч акров лучшей земли в плодороднейшей долине! И он хочет посадить на нее кучу неудачников - пожалуйста, хозяйничайте! - платить им да еще питать.

- Только тем хлебом, который вырастет на этой же земле, - поправил его Форрест. - Придется объяснить вам всем, в чем дело. Я выделил пять тысяч акров между усадьбой и долиной реки Сакраменто...

- Подумайте, сколько там может вырасти люцерны, которая вам так нужна... - прервал его опять Уомболд.

- Мои машины осушили в прошлом году вдвое большую площадь, - продолжал Дик. - Я, видите ли, убежден, что наш Запад, да и весь мир, должен стать на путь интенсивного хозяйства, и я хочу быть одним из первых, прокладывающих дорогу. Я разделил эти пять тысяч акров на участки по двадцати акров и считаю, что каждый такой участок может не только свободно прокормить одно семейство, но и приносить по меньшей мере шесть процентов чистого дохода.

- Это значит, - высчитывал корреспондент, - что, когда участки будут розданы, землю получат двести пятьдесят семейств, или, считая в среднем по пять человек на семью, тысяча двести пятьдесят душ.

- Не совсем так, - возразил Дик. - Все участки уже заняты, а у нас только около тысячи ста человек. Но надежды на будущее... надежды на будущее большие, - добродушно улыбнулся он. - Несколько урожайных лет - и в каждой семье окажется в среднем по шесть человек.

- А кто это "мы"? Почему "у нас"? - спросил Грэхем.

- У меня есть комитет, состоящий из сельскохозяйственных экспертов, - все свои же служащие, кроме профессора Либа, которого мне уступило на время федеральное правительство. Дело в том, что фермеры будут хозяйничать на свой страх и риск, пользуясь передовыми методами, рекомендованными в наших инструкциях. Земля на всех участках совершенно одинаковая. Эти участки, как горошины в стручке, один к одному. И плоды работы на каждом участке через некоторое время должны сказаться. А когда мы сравним между собой результаты, полученные на двухстах пятидесяти участках, то фермер, отстающий от среднего уровня из-за тупости или лени, должен будет уйти.

Условия созданы вполне благоприятные. Фермер, взяв такой участок, ничем не рискует. Кроме того, что он соберет со своей земли и что пойдет на пищу ему и его семье, он получит еще тысячу долларов в год деньгами; поэтому все равно - умен он или глуп, урожайный год или неурожайный - около ста долларов в месяц ему обеспечено. Лентяи и глупцы будут естественным образом вытеснены теми, кто умен и трудолюбив. Вот и все. И это послужит особенно очевидным доказательством всех преимуществ интенсивного хозяйства. Впрочем, этим людям обеспечено не только жалованье. После его выплаты мне как владельцу должно очиститься еще шесть процентов. А если доход окажется больше, то фермеру поступает и весь излишек.

- И поэтому, - сказал корреспондент, - каждый сколько-нибудь дельный фермер будет работать день и ночь - это понятно. Сто долларов на улице не валяются. В Соединенных Штатах средний фермер на собственной земле не вырабатывает и пятидесяти, в особенности если вычесть плату за надзор и за его личный труд. Конечно, способные люди уцепятся руками и ногами за такое предложение и постараются, чтобы так же поступили и члены их семьи.

- У меня есть возражение, - заявил Терренс Мак-Фейн, подходя к ним. - Везде и всюду только и слышишь: работа, труд... А меня просто зло берет, когда я представлю себе, что каждый такой фермер на своих двадцати акрах весь день с утра до вечера будет гнуть спину, и ради чего? Неужели кусок хлеба да мяса и, может быть, немного джема - это и есть смысл жизни, цель нашего существования? Ведь человек этот все равно умрет, как рабочая кляча, которая только и знала, что трудиться! Что же сделано таким человеком? Он обеспечил себя хлебом и мясом? Чтобы брюхо было сыто и крыша была над головой? А потом его тело будет гнить в темной, сырой могиле!

- Но ведь и вы, Терренс, умрете, - заметил Дик.

- Зато я живу волшебной жизнью бродяги, - последовал быстрый ответ. - Эти часы наедине со звездами и цветами, под сенью деревьев, с легким ветром и шорохом трав! А мои книги! Мои любимые философы и их думы! А красота, музыка, радости всех искусств! Когда я сойду в могилу, я буду знать по крайней мере, что пожил и взял от жизни все, что она могла мне дать. А эти ваши двуногие вьючные животные на своих двадцати акрах так и будут ковырять весь день землю, пока рубашка на спине не взмокнет от пота, а потом присохнет коркой, - ради одного сознания, что живот набит хлебом и мясом и крыша не протекает; народят выводок сыновей, которые тоже будут жить, как рабочий скот, набивать желудок хлебом и мясом, гнуть спины в заскорузлых от пота рубашках - и наконец уйдут в небытие, только и получив от жизни, что хлеб да мясо и, может быть, немного джема!..

- Но ведь кто-то должен же работать, чтобы вы могли лодырничать? - с негодованием возразил Уомболд.

- Да, это верно. Печально, но верно, - мрачно согласился Терренс; затем его лицо вдруг просияло. - И я благодарю господа за то, что есть на свете рабочий скот, - одни таскают плуг по полям, другие - незримые кроты - проводят жизнь в шахтах, добывая уголь и золото; благодарю за то, что есть дураки крестьяне, - иначе разве у меня были бы такие мягкие руки; и за то, что такой славный парень, как Дик, улыбается мне и делится со мной своим добром, покупает мне новые книги дает местечко у своего стола, заставленного пищей, добытой двуногим рабочим скотом, и у своего очага, построенного тем же рабочим скотом, и хижину в лесу под земляничными деревьями, куда труд не смеет сунуть свое чудовищное рыло...

Ивэн Грэхем долго не ложился в тот вечер. Большой дом и его маленькая хозяйка невольно взволновали его. идя на краю кровати, полураздетый, и куря трубку, он дел в своем воображении Паолу в разных обличьях и настроениях - такой, какой она прошла перед ним в течение этого первого дня. То она говорила с ним о музыке и восхищала его своим исполнением, чтобы затем, втянув в спор "мудрецов", ускользнуть и заняться устройством бриджа; то сидела, свернувшись калачиком, в кресле, такая же юная и шаловливая, как примостившиеся рядом с нею девушки; то со стальными нотками в голосе укрощала мужа, когда он непременно хотел спеть песнь Горца, или бесстрашно правила тонущим жеребцом, - а несколько часов спустя выходила в столовую, к гостям своего мужа, напоминая платьем и осанкой принцессу из сказки.

Паола Форрест занимала его воображение не меньше, чем Большой дом со всеми его чудесами и диковинками. Все вновь и вновь мелькали перед Грэхемом выразительные руки Дар-Хиала, черные бакенбарды Аарона Хэнкока, вещавшего об откровениях Бергсона, потертая куртка Терренса Мак-Фейна, благодарившего бога за то, что двуногий рабочий скот дает ему возможность бездельничать, сидеть за столом у Дика Форреста и мечтать под его земляничными деревьями.

Грэхем наконец вытряхнул трубку, еще раз окинул взглядом эту странную комнату, обставленную со всем возможным комфортом, погасил свет и вытянулся между прохладными простынями. Однако сон не приходил к нему. Опять он слышал смех Паолы; опять у него возникало впечатление серебра, стали и силы; опять он видел в темноте, как ее стройное колено неподражаемо пластичным движением приподнимает тяжелые складки платья. От этого образа Грэхем никак не мог отделаться: он преследовал его неотступно, точно наваждение. Образ этот, сотканный из света и красок, как бы горел перед ним, неизменно возвращаясь, и хотя Грэхем сознавал его иллюзорность, видение все вновь и вновь вставало перед ним в своей обманчивой реальности.

И опять видел он коня и всадницу, которые то погружались в воду, то снова выплывали на поверхность; видел мелькающие среди пены копыта лошади; видел лицо женщины: она смеялась, а пряди ее золотистых волос переплетались с темной гривой животного.

Снова слышал он первые аккорды прелюдии, и те же руки, которые правили жеребцом, теперь извлекали из инструмента всю полноту хрустальных и блистательных рахманиновских гармоний.

Когда он наконец стал засыпать, его последняя мысль была о том, каковы те чудесные и загадочные законы развития, которые могли из первоначального ила и праха создать на вершине эволюции сияющее и торжествующее женское тело и женскую душу.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://jacklondons.ru/ "JackLondons.ru: Джек Лондон (Джон Гриффит Чейни)"