предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава тридцать вторая

На следующий день Марии пришлось испытать новое потрясение: к Мартину опять явился необычайный гость. Но на этот раз она настолько сохранила самообладание, что даже чинно пригласила гостя подождать в гостиной.

- Вы не возражаете, что я вторгся к вам? - спросил Бриссенден.

- Нет, нет, что вы! - воскликнул Мартин, крепко пожимая ему руку, и, подвинув гостю единственный стул, сам сел на кровать.- Но как вы узнали мой адрес?

- Позвонил к Морзам. Мисс Морз сама подошла к телефону. И вот я здесь.

Бриссенден запустил руку в карман пальто и вытащил небольшой томик.

- Вот вам книжка стихов одного поэта,- сказал он, кладя книгу на стол,- прочтите и оставьте себе. Берите! - вскричал он в ответ на протестующий жест Мартина.- На что мне книги? У меня сегодня утром опять шла горлом кровь. Есть у вас виски? Ну, конечно, нет! Подождите минутку.

Он быстро встал и вышел. Мартин посмотрел ему вслед и с грустью увидел, как сутулятся над впалой грудью его когда-то, должно быть, могучие плечи. Достав два стакана, Мартин углубился в подаренную книгу. Это был последний сборник стихов Генри Вогана Марлоу.

- Шотландского нет,- объявил вернувшийся Бриссенден,- каналья торгует только американским. Но я все-таки взял бутылку.

- Я сейчас пошлю кого-нибудь из ребятишек за лимонами, и мы сделаем грог,- предложил Мартин.- Интересно, сколько получает Марлоу за такую книгу?

- Долларов пятьдесят,- отвечал Бриссенден,- и это еще хорошо. Пусть скажет спасибо, что ему удалось найти издателя, который захотел рискнуть.

- Значит, поэзией нельзя прожить?

В голосе Мартина прозвучало глубокое огорчение.

- Конечно, нет! Какой же дурак на это рассчитывает? Рифмоплетство - другое дело. Вот такие, как Брюс, Виржиния Спринг или Седжвик, делают хорошие дела. Но настоящие поэты... Вы знаете, чем живет Марлоу? Преподает в Пенсильвании, в школе для отсталых учеников, а из всех филиалов ада на земле это, несомненно, самый мрачный. Я бы не поменялся с ним, даже если бы он предложил мне за это пятьдесят лет жизни. А ведь его стихи блещут среди виршей современных стихотворцев, как рубины среди стекляшек. А что о нем пишут критики! Черт бы побрал этих критиков, эти надутые ничтожества!

- Вообще люди, неспособные сами стать писателями, слишком много судят о настоящих писателях,- воскликнул Мартин.- Чего, например, не плели про Стивенсона!

- Болотные ехидны! - проговорил Бриссенден, с презрением стиснув зубы.- Я знаю эту породу. Всю жизнь они клевали Стивенсона за его письмо в защиту отца Дамьена, разбирали его по косточкам, и взвешивали, и...

- И мерили его меркой собственного жалкого "я",- вставил Мартин.

- Хорошо сказано. Ну, конечно! Трепали и поганили все прекрасное, истинное и доброе в нем, а потом поощрительно похлопывали его по плечу и говорили: "Хороший пес Фидо!" Тьфу! "Жалкие сороки человеческого рода",- сказал про них на смертном одре Ричард Рилф.

- Они клюют звездную пыль,- страстно подхватил Мартин,- хотят ухватить мысль гения в ее метеорическом полете. Я как-то написал статью о критиках,- вернее, о рецензентах.

- Давайте ее сюда! - быстро сказал Бриссенден. Мартин вытащил из-под стола экземпляр "Звездной пыли", и Бриссенден тотчас начал читать, то и дело фыркая, потирая руки и забыв даже про свой грог.

- Да ведь вы сами частица звездной пыли, залетевшая в страну слепых карликов!- закричал Бриссенден, дочитав статью.- Разумеется, в первом же журнале ухватились за это руками и ногами?

Мартин заглянул в свою записную книжку.

- Эту статью отвергли двадцать семь журналов. Бриссенден начал было хохотать, но тотчас закашлялся.

- А скажите,- прохрипел он наконец,- вы, наверное, пишете стихи? Дайте мне почитать.

- Только не читайте здесь,- попросил его Мартин, мне хочется поговорить с вами. А стихи я вам дам, и вы их прочтете дома.

Бриссенден ушел, захватив с собою "Сонеты о любви" и "Пери и жемчуг". На следующий день он снова пришел к Мартину и сказал только:

- Давайте еще.

Прочтя все, он заявил, что Мартин настоящий поэт. Оказалось, что он и сам пишет стихи.

Мартин пришел в восторг от стихов Бриссендена и очень удивился, узнав, что тот ни разу не сделал даже попытки напечатать их.

- Чума на все ваши журналы! - сказал Бриссенден в ответ на предложение Мартина послать стихи в какую-нибудь редакцию.- Любите красоту ради самой красоты, а о журналах бросьте думать. Ах, Мартин Иден! Возвращайтесь-ка вы снова к кораблям, к морю - вот вам мой совет. Чего вам здесь нужно, в этой городской клоаке? Ведь вы каждый день совершаете самоубийство, проституируя красоту на потребу журналам! Как это вы на днях сказали? Да... "Человек - последняя из эфемерид". Ведь слава для вас яд. Вы слишком самобытны, слишком непосредственны и слишком умны, чтобы питаться манной кашкой похвал. Надеюсь, что вы никогда не продадите журналам ни одной строчки. Нужно служить только Красоте. Служите ей - и к черту толпу! Успех? Какого вам еще надо успеха! Ведь вы же достигли его и в вашем сонете о Стивенсоне,- который, кстати сказать, много выше гэнлиевского "Видения",- и в "Сонетах о любви", и в морских стихах! Радость поэта в самом творчестве, а не в достигнутом успехе. Не спорьте со мной. Я знаю, что говорю. Вы и сами это понимаете. Вы ранены красотой. Это незаживающая рана, неизлечимая болезнь, раскаленный нож в сердце. К чему заигрывать с журналами? Пусть вашей целью будет только одна Красота. Зачем вы стараетесь чеканить из нее монету? Впрочем, все равно из этого ничего не выйдет. Можно не беспокоиться. Прочитайте журналы хоть за тысячу лет, и вы не найдете в них ничего равного хотя бы одной строке Китса*. Забудьте о славе и золоте и завтра же отправляйтесь в плавание.

* (Китс, Джон (1795-1821) - английский поэт-романтик.)

- Я тружусь не ради славы, а ради любви,- засмеялся Мартин.- В вашем мироздании любовь не имеет, как видно, места. А в моем красота - прислужница любви.

Бриссенден посмотрел на него с восторгом и жалостью.

- Как вы еще молоды, Мартин! Ах, как вы еще молоды! Вы высоко залетите, но смотрите - крылья у вас уж очень нежные. Не опалите их. Впрочем, вы их уже опалили. И эти "Сонеты о любви" воспевают какую-то юбчонку... Позор!

- Они воспевают любовь, а не просто юбчонку,- возразил Мартин и опять засмеялся.

- Философия безумия! - горячился Бриссенден.- Я убедился в этом, когда предавался грезам после хорошей дозы гашиша. Берегитесь! Эти буржуазные города погубят вас. Возьмите для примера тот притон торгашей, где мы с вами познакомились. Ей-богу, это хуже мусорной ямы. В такой атмосфере нельзя оставаться здоровым. Там невольно задохнешься. И ведь никто - ни один мужчина, ни одна женщина - не возвышается над всей этой мерзостью. Все это ходячие утробы, утробы с идейными и художественными запросами моллюсков...

Он вдруг остановился и взглянул на Мартина. Внезапная догадка, как молния, озарила его. И лицо выразило ужас и удивление.

- И вы написали свои изумительные "Сонеты о любви" в честь этой бледной и ничтожной самочки?

В ту же минуту правой рукой Мартин схватил Бриссендена за горло и встряхнул так, что у того застучали зубы. Однако в глазах его Мартин не увидел страха: только какое-то любопытство и дьявольскую насмешку. И тогда, опомнившись, Мартин разжал пальцы и швырнул Бриссендена на постель.

Бриссенден долго не мог отдышаться. Отдышавшись, он засмеялся.

- Вы бы сделали меня своим вечным должником, если бы вытряхнули из меня остатки жизни, - сказал он.

- У меня последнее время что-то нервы не в порядке,- оправдывался Мартин, - надеюсь, я не сделал вам очень больно? Сейчас приготовлю свежий грог.

- Ах вы, юный эллин! - воскликнул Бриссенден.- Вы недостаточно цените свое тело. Вы невероятно сильны. Прямо молодая пантера! Львенок! Ну, ну! Это вам дорого обойдется в жизни.

- Как так? - с любопытством спросил Мартин, подавая ему стакан.- Выпейте и не сердитесь.

- А очень просто,- Бриссенден стал потягивать грог, одобрительно улыбаясь,- все из-за женщин. Они вам не дадут покоя до самой смерти, как не дают и сейчас. Я ведь не вчера родился. И не вздумайте опять душить меня. Я все равно выскажусь до конца. Понимаю, что это ваша первая любовь, но ради Красоты будьте в следующий раз разборчивее. Ну, на кой черт вам эти буржуазные девицы? Бросьте, не путайтесь с ними. Найдите себе настоящую женщину, пылкую, страстную,- знаете, из тех, что "над жизнью и смертью смеются и любят, пока есть любовь". Есть на свете подобные женщины, и они, поверьте, полюбят вас так же охотно, как и эта убогая душонка, порождение сытой буржуазной жизни.

- Убогая душонка? - вскричал Мартин с негодованием.

- Именно, убогая душонка! Она будет лепетать вам прописные истины, которые ей вдолбили с детства, и будет бояться настоящей жизни. Она будет по-своему любить вас, Мартин, но свою жалкую мораль она будет любить еще больше. А вам нужна великая, самозабвенная любовь, вам нужна свободная душа, сверкающий красками мотылек, а не серая моль. А впрочем, в конце концов вам все женщины наскучат, если только, на свое несчастье, вы заживетесь на этом свете. Но вы не заживетесь! Вы ведь не захотите вернуться к морю! Будете таскаться по этим гнилым городам, пока не сгниете сами.

- Говорите, что хотите, - сказал Мартин,- вам все равно не удастся меня переубедить! В конце концов у вас своя жизненная мудрость, а у меня своя, и каждый из нас по-своему прав.

Они не сходились во взглядах на любовь, на журналы и на многое другое, но тем не менее их влекло друг к другу, и Мартин чувствовал к Бриссендену нечто большее, нежели простую привязанность. Они стали видеться ежедневно, хотя Бриссенден не мог и часа высидеть в душной комнате Мартина.

Бриссенден никогда не забывал захватить с собою бутылку виски, а когда они обедали в каком-нибудь ресторанчике, он заказывал шотландское виски с содовой водой. Он неизменно платил за обоих, и благодаря ему Мартин познакомился со многими тонкими блюдами, впервые изведал прелесть шампанского и букет рейнвейна.

И все же Бриссенден оставался загадкой для Мартина. Аскет с виду, он, несмотря на свою болезнь, знал цену жизненным наслаждениям. Он не боялся смерти, с горькой насмешкой относился ко всем формам человеческого существования, но в то же время страстно любил жизнь до самых мельчайших ее проявлений. Он был одержим жаждой жизни, стремлением ощущать ее трепет, "шевелиться крохотным комочком среди космической пыли, из которой я возник", - сказал он однажды. Бриссенден пробовал на себе действие наркотиков и проделывал странные вещи только ради того, чтобы изведать новые ощущения. Он рассказал Мартину, как три дня подряд не пил воды, чтобы на четвертый насладиться утолением жажды. Мартин так никогда и не узнал, кто он и откуда. Это был человек без прошлого, его будущее обрывалось близкой могилой, а в настоящем его сжигала горячка жизни.

предыдущая главасодержаниеследующая глава




© Злыгостев Алексей Сергеевич, 2013-2015
При копировании материалов просим ставить активную ссылку на страницу источник:
http://jacklondons.ru/ "JackLondons.ru: Джек Лондон (Джон Гриффит Чейни)"